КАРАЧАЕВЦЫ

                        ТЕЛЕГРАММА

ГОРЯЧО ПРИВЕТСТВУЕМ ВСЕХ ПАРТИЗАН КАРАЧАЯ И ЧЕРКЕССИИ. МЫ ЗНАЕМ О ТЕХ ТРУДНОСТЯХ, КОТОРЫЕ ПРИХОДИЛОСЬ ПЕРЕНОСИТЬ ВАМ, И ОЧЕНЬ БЕСПОКОИЛИСЬ ЗА ВАШУ СУДЬБУ. МЫ УВЕРЕНЫ, ЧТО НА ПРЕД­СТОЯЩИЙ ПРАЗДНИК, КОТОРЫЙ БУДЕТ НА НАШЕЙ УЛИЦЕ, ПАРТИЗАНЫ КАРАЧАЯ И ЧЕРКЕССИИ ТОЖЕ ПРИДУТ С КРУПНЫМИ ДОСТИЖЕНИЯМИ. ИСКРЕННЕ, ОТ ДУШИ ЖЕЛАЕМ ВАМ БОЛЬШИХ УСПЕХОВ И ВЫРАЖАЕМ ГОРЯЧЕЕ ПОЖЕЛАНИЕ О БЫСТРЕЙШЕЙ НАШЕЙ ВСТРЕЧЕ В НАШЕМ КРАЕ, ОСВОБОЖДЕННОМ ОТ ГИТЛЕРОВСКИХ МЕРЗАВЦЕВ… М.СУСЛОВ

Красный  Карачай.  1942.  22 дек.

 

ТЕЛЕГРАММА

 

СЕКРЕТАРЮ МАЛОКАРАЧАЕВСКОГО РАЙКОМА ВКП/б/ ХАДЖИЕВУ ПЕ­РЕДАЙТЕ КОЛХОЗНИКАМ И ТРУДЯЩИМСЯ МАЛОКАРАЧАЕВСКОГО РАЙОНА СОБРАВШИМ ОДИН МИЛЛИОН РУБЛЕЙ НА СТРОИТЕЛЬСТВО БОЕВЫХ СА­МОЛЕТОВ «КОЛХОЗНИК КАРАЧАЯ» БРАТСКИЙ ПРИВЕТ И БЛАГОДАРНОСТЬ КРАСНОЙ АРМИИ – И.СТАЛИН

                                                                       Красный Карачай. 1943. 17 мая

 

111/13В

Не для печати

 

УКАЗ ПРЕЗИДИУМА ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР

О ликвидации Карачаевской автономной области

и об административном устройстве ее территории

 

В связи с тем, что в период оккупации    немецко-фашистскими захватчиками территории Карачаевской автономной области многие карачаевцы вели себя предательски, вступали в органи­зованные немцами отряды для борьбы с советской властью, предавали немцам честных советских граждан, сопровождали и показывали дорогу немецким войскам, наступающим через пе­ревалы на Закавказье, и после изгнания оккупантов противодей­ствуют проводимым советской властью мероприятиям, скрывают от органов власти бандитов и заброшенных немцами агентов, оказывая им активную помощь, –

Президиум Верховного Совета СССР    п о с т а н о в л я е т:

  1. Всех карачаевцев, проживающих на территории области, переселить в другие районы СССР, а Карачаевскую автономную область ликвидировать.

Совету Народных Комиссаров СССР наделить карачаевцев в новых местах поселения землей и оказать им необходимую госу­дарственную помощь по хозяйственному устройству.

  1. В связи с ликвидацией Карачаевской автономной области: А/ Оставить в составе Ставропольского края Зеленчукский, Усть-Джегутинский и Мало-Карачаевский районы бывшей Кара­чаевской автономной области, подчинив эти районы Ставрополь­скому краевому исполкому Советов депутатов трудящихся.

Мало-Карачаевский район переименовать в Кисловодский сельский район.

Б/ Включить Преградненский район бывшей Карачаевской автономной области в состав Молотовского района Краснодар­ского края – с юга, запада

и востока в существующих границах, а на севере определить восточную границу района по линии, начи­ная от селения Куньша Краснодарского края, далее через высоты 1194, 1664, исключая селение Круглый,  высоты 1274, 1225, с выходом на границу пастбищ Черкесской автономной области в районе высоты 1918.

Остальную территорию Преградненского района со станцией Преградной включить в состав Зеленчукского района Ставро­польского края.

В/ Передать Учкуланский  и  часть Микояновского  района   быв­шей Карачаевской автономной области в состав Грузинской ССР, образовав из указанных районов новый Клухорский район с центром в г.Микоян-шахаре.

Гор. Микоян-шахар переименовать в город Клухори.

Установить в Клухорском районе следующие границы между РСФСР  и Грузинской ССР: с запада – по существующей границе Б.Микояновского района, далее на восток – севернее города Клухори,  и далее по реке Мара, исключая селение Н.Мара, с выходом на границу Б.Учкуланского района, южнее В.Мара и далее на юг по существующей восточной границе Б.Учкулановского района.

Остальную часть территории и населенные пункты Б.Микоя­новского района включить в состав Усть-Джегутинского района Ставропольского края.

Председатель Президиума Верховного Совета СССР

М.И. КАЛИНИН

Секретарь Президиума Верховного Совета СССР

А. ГОРКИН

Москва, Кремль. 12 октября 1943 года

 

 

*   *   *

Докладная записка руководства НКВД Ставропольского края

 

Народный комиссариат

внутренних дел СССР

Заместителю наркома С.Н.КРУГЛОВУ

 

В ноябре 1943 г. были депортированы из Карачаевской автономной области 14 774 семьи – 68 938 карачаевцев. После выселения основного контингента Управление Народного Комиссариата СССР по Ставро­польскому краю выявило еще 329 карачаевцев. Все были выселены в места основного проживания.

Начальник Управления НКВД по Ставропольскому краю

ТКАЧЕНКО

Заместитель начальника Управления НКВД по Ставропольскому краю

ИВЛЕВ

                                     Из собрания доктора исторических наук Н.Ф.БУГАЯ

 

Светлана АЛИЕВА

КРАСНОРЕЧИВАЯ ДЕТАЛЬ

В этой карте, на первый взгляд, нет ничего необычного: карта как карта, предназначенная для картографов, агротехников и землеме­ров. Как обычно,  в верхнем правом углу ее паспорт:  “Академия наук СССР.   Совет по изу-чению производительных сил. Почвенная карта Северного склона Кавказа (Центральная и восточная части).   Соста­вил С.В.Зонн.    Под редакцией проф.Б.Б.Полынова. Масштаб 1:500 000…”    Над паспортом штамп  -“СЕКРЕТНО”, а внизу паспорта год -1942 – и место издания:    Ленинград-Казань. Последние указатели го­ворят советскому человеку о многом: разгар войны и отступления наших войск, Ленинград в блокаде и подготовленная здесь до войны картографическая работа эвакуирована в Казань, а поскольку жизнь продолжается, советский  народ  нацелен на победу и только победу, анализ производительных сил стране необходим – потому в Казани, несмотря и вопреки,    издается эта карта.

Внизу слева на карте, как и положено, “Условные обозначения”. Они гипнотизируют спокойной, глубоко мирной озабоченностью: Гор­но-луговые почвы – альпийские под низкотравными лугами и пусто­шами, субальпийские под высокотравными лугами… Горнолесные почвы – высокогорные хвойные и мелколиственные леса, широколист­венные, буковые, буково-грабовые и смешанные леса… буроземы, черноземы, каштановые почвы, солончаки и солонцы, суглинок… По­чва страны, которой предстоит отстоять свою независимость.

Справа на карте извилистая линия побережья Каспийского моря,  а  в пестром рисунке условных обозначений на всей ее поверхности –  точки городов. Названия их, известные с прошлых веков, внушают надежду на незыблемость родной истории,  неподвластность ее врагу – Пятигорск, Кисловодск, Ессентуки… Но что это?  Вместо  названия   столицы Карачаевской автономной области “Микоян-шахар” стоит черным по белому “Клухори”?  Название, официально данное городу Карачая в конце 1943 года, спустя полтора года после издания карты, по Указу Президиума Верховного Совета СССР “О ликвидации Кара­чаевской автономной области…” Но сначала   вместо  “Микоян-шахар”  употреблялась  грузинская  форма “Микояни”,    и  лишь  позднее  утвер­дилось  официальное  “Клухори”.

Но – карта издана в 1942 году, а по всей видимости подготовлена в Ленинграде еще до войны, откуда же “Клухори”?  Нечаянность? Рас­чет? Запланированное до войны намерение?

Красноречивая деталь. О чем же она говорит?

Вероятно, о том, что вопрос о выселении карачаевцев с их террито­рии  был  решен еще до войны, а их земли, очерченные и определенные лично Лениным в Карачаевскую автономию, уже распределены меж­ду Грузией и Россией. Кисловодск и Ессентуки  введены  в  Ставрополь­ский край,  а центральная – горная и основная часть бывшей автономии влита в Грузию.

И уже – впрок, “научно обоснованно” переименована на карте для  служебного пользования. Однако для выселения требова­лась убедительная мотивация – для изгнания народа, которому века принадлежали эти земли, получившие названия от языка его предков – Теберда, Домбай, Ессентуки, Бештау, Зеленчук, Хурзук, Джегута, Архыз, Махар, Кубань, Терек… И мотивация  определилась  войной  и  нечистой  игрой  политического руководства края, готового служить удовлетворению всех желаний Сталина и Берии.

Были в оккупации? Пять месяцев?  И трех недель достаточно для  расхожего обвинения: изменники родины. Все! Поголовно, включая сыновей и мужей, сражающихся на фронтах. Раз карачаевец – значит, предатель независимо от возраста, и родившийся после войны – все равно предатель потому, что карачаевец.

А заодно по той же мотивации очистить для Грузии весь Кавказ­ский хребет с его северными склонами:  убрать балкарцев,  родствен­ных карачаевцам, а с ними заодно  чеченцев и ингушей, немало досадивших Сталину и Берия еще в годы Гражданской войны. Что с того, что Чечня и Ингушетия и дня не были под врагом – не были, но “ждали” гитлеровцев, “тайно ждали”, и потому “изменники родины”.  Берия лелеял мечту о создании  Мингрельской АССР, и вместе со Сталиным – об утверждении Великой Грузии, гостеприимно приютив­шей на своей, грузинской земле прочие народы Кавказа…

Если дать волю воображению – так и слышится сталинское презри­тельное неудовольствие нерешительностью, трусливостью, мягкоте­лостью царского правительства, которое вознамерилось было очистить Кавказ и предприняло три “добровольных” выселения с Кав­каза народов, мешающих колониальному управлению, но не довело дело до конца. Две трети вольнолюбивых горских  народов – адыгов,  абхазов,  чеченцев,  ингушей,  карачаевцев, балкарцев, а с ними и ногайцев спровадило поближе к гробу Пророка в страны Ближней Азии и в Турцию, – но оставило на благословенной богом земле самых упорных, самых не­послушных, самых независимых и любящих свою родину, и потому самых опасных. Сколько их там, мусульманских горцев, живущих по границе с Грузией?  Четыре?  Общей численностью? Около миллиона. Уговаривать не будем – выселим навечно, навсегда с этой прекрасной плодородной земли, вычеркнем из истории их имена, наведем свой порядок на их исторической родине… Создадим новую историю.

При­чина? Измена родине, предательство, поддержка гитлеровцев… Что с того, что предавать нечего и предателей фактически не было? Не было – будут!

Так, логически реконструируя содеянное Сталиным, видишь, как стал “наводиться грузинский порядок” на Северном Кавказе, а затем и в Закавказье, и далее – в России, в Поволжье, Крыму… Но задумы­валось все это до войны, и карта 1942 года, на которой столица Кара­чаевской автономной области уже переименована в “Клухори”, явилась той красноречивой деталью, что расшифровала преступные замыслы…

1990 г.

 

Алексей МАЛЫШЕВ

И З Г Н А Н Н И К И

Отрывок из повести “Горный обвал”

В сентябре в поселок, да и в другие села и аулы автономной области прибыли на отдых войска наркомата внутренних дел. Одеты все с иголочки. Офицеры в новой форме, с красной окантовкой фуражек и блестящими погонами, которых не видели со времен гражданской войны, выглядели, как на картинке. И фронтовые виллисы, на кото­рых они разъезжали по поселку, тоже были совсем новыми.

“Неудивительно, – думал Джоджур, – что отдыхать их прислали к нам. Долина в сосновых лесах, воздух чище не бывает, а горная вода и вкусна, и живительна… Пусть ребята сил набираются, наверное, уж навоевались”.

Зашедший в Совет начальник поселковой милиции, пожилой ка­питан, сказал Джоджуру:

– Ну, теперь у нас полный порядок, нашей милиции и делать нечего. Только смотри, председатель, все, что они скажут, надо выполнять точно. Ты здесь – Советская власть, за все в ответе.

Но командование воинской части никаких требований не предъяв­ляло. Снабжение у них было свое, воинское, учений не проводили, к жителям проявляли внимание. Каждый дом навестил офицер с солда­том, благоже-лательно расспрашивал о составе семьи, о настроении, о планах на жизнь, побеседовал о том, о сем. Недели через две гости устроили в клубе вечер художественной самодеятельности, пригласив на него жителей поселка. А когда пришло время убирать картошку, то солдаты даже помогли в уборке. Джоджур, как и другие жители, был доволен их пребыванием в поселке. После немецких бесчинств ува­жительное отношение к селянам советских воинов было особенно при­ятно.

Офицер, время от времени заходящий в дом Глоовых, был всегда какой-то мрачный. Забитхан пыталась угощать его и сопровождающе­го его солдата сметаной и хычином, но офицер отказывался. Она, конечно, рассказала ему о сыновьях, сражающихся и погибших на фронте, успела пожаловаться на мужа, – Джоджур все дни пропадал в Совете и о семье почти не заботился.

А к соседке Фатиме, матери Мурата, заходил лишь один молодой солдат, всегда веселый и доброжелательный. Он назвал себя Никола­ем. Фатима как-то заметила, что армейские брюки на коленке у него порвались, наверное,

зацепил гвоздем, и взялась их починить. Пока она накладывала заплатку, он, оставшись в шинели, наколол в сарае  кучу дров.

Мурат с колхозным табуном находился в горах, домой приезжал только за продуктами. Однажды дома он встретил Николая. Тот раз­говорился с ним, признался, что тоже любит лошадей, вспомнил, как у себя в деревне упал с коня и тот его волочил за стремя по всей улице. Рассказывал он с юмором, и они вместе посмеялись над этой историей. Мурату Николай понравился, он даже пригласил его на свой кош в горы, где пас табун.

В конце октября начальник милиции зашел в Совет с взволнован­ным видом.

– Послушай, председатель, – тихо, оглядываясь, обратился он к Джоджуру, хотя в кабинете кроме них никого не было. – Есть крупная новость: большой человек собирается к нам приехать. Будь на чеку!

– Кто это?

– Нельзя говорить, но тебе, как власти, открою. – Он нагнулся к уху:

– Сам Лаврентий Павлович.

– Берия? – удивился Джоджур.

– Ну да! В Кисловодске он сейчас. Тут кругом его войска. Может, проверить их хочет? А, может, наши курортные места понравились. Есть слух, тут ему одно местечко для правительственной дачи пригля­нулось. Только, смотри, молчок!

Джоджуру стало не по себе. Кто не слышал о Берии! Имя его постраш- нее Ежова, который,  как сообщалось,  вредительски уничто­жил десятки тысяч советских людей. В честь “прославленного, люби­мого всем народом, сталинского наркома товарища Ежова”,  как писали газеты и передавало радио, соседний город, областной центр Черкессии,  в 1937 году был переименован в Ежово-Черкесск. А года за два  до этого город назвали Сулимовом, по имени Председателя народ­ных комиссаров республики, но Ежов Сулимова в 37-ом году расстре­лял как врага народа. Однако  и  сам Ежов очень скоро был разоблачен как враг народа, и город остался со своим прежним  названием – Чер­кесск,  а до того назывался станцией Баталпа-шинской.

«Может быть, – подумал Джоджур, – раз Берия проявляет к нам такой интерес, теперь и наш областной город назовут его именем?” В поселковом Совете уже шли разговоры, что через реку Теберду при­дется строить второй мост, потому что на лесную поляну заповедника, где Берия хочет поставить правительственную дачу, без этого моста строительные материалы не завезти. Если Берия будет приезжать сюда на дачу, – пронеслось в голове Джоджура, “наверняка, много людей заметут в поселке. Упаси нас Бог от такого соседства!”

– Что надо делать, капитан? – взяв себя в руки, спросил он.

– А что теперь успеем? Пусть жители хоть улицы подметут и заборы починят. Да и скот пусть не распускают. Коровы по улицам бродят. Неприятности могут быть: сам Берия на машине, с ним его охрана, а поперек пути коровы лежат.

– Что со скотом сделаешь? У нас в поселке завсегда так.

– А черт его знает, что делать? Только непорядок это!

Решили, тем более близились Октябрьские праздники, устроить дежурство депутатов, на том и разошлись.

Через несколько дней капитан вновь заглянул. Предложил заку­рить, протянул Джоджуру свой наградной портсигар.

– Должно, Берия до праздников не приедет,- сказал он. – А то бы нас уже предупредили. Говорят, в Ставрополь уехал. – Покуривая, спросил: – Скажи,  Джоджур,  ты чистый карачаевец?  Ну, может, твоя мать другой народности, к примеру, из кумыков или аварцев? – Капитан испытующе смотрел на него.

– Нет, – усмехнулся Джоджур, – я самый что ни на есть чистокров­ный карачаевец. А к чему ты меня, капитан, спрашиваешь?

– Да так просто. Имя у тебя какое-то странное. Я такого больше  не слышал.- Он бросил курить, ткнул папироску в пепельницу. – Хоро­ший ты мужик, Джоджур, – вздохнул он. – Вот я и поинтересовался, каких ты кровей. Ну ладно, бывай!

Джоджур удивленно посмотрел ему вслед: “Чего это он такой взбудораженный? Или расстроился, что Берия не приедет? А зачем нам Берия?”

На следующий день из облисполкома в Совет пришла странная теле-фонограмма: согнать весь скот, колхозный и частный, с ферм и кошей в поселок для переучета. Джоджур  недоумевал:  зачем затеяли такое перед праздником, тем более всегда делалось это по-другому – комиссия выезжала на фермы и коши для переучета, а не скот сгоняли в поселок. Мыслимое ли дело – отовсюду, где зимовал скот, собрать его в одну кучу!  И убыток колхозу, а хлопот сколько! Скот и  бараны вес потеряют, горные тропы трудные, да и падеж неизбежен в пути.

Он позвонил в облисполком. Ему ответили: “Делайте, что приказа­но”. Пришлось искать нарочных, посылать верхами по кошам и фер­мам в горы. Домой возвращался усталый.

Зайдя к себе во двор, услышал у соседей, у Фатимы,   плач женщин. Вышедшая ему навстречу младшая дочь Кельмесхан сказа­ла:

– Фатима получила похоронку. Мужа убили. А наша мама утром уехала  к Халимат – дядю Айлыка убили. Горе-то какое у всех, атам.       Джоджур  вздохнул:  поздно уже, да и сил нет, а то  надо бы и ему поехать к Халимат, двоюродной сестре жены, в другой аул, пригласить к себе. Осталась одна с шестью детьми без кормильца. Придется помогать, одной не справиться. Ну, да это потом, а вот к Фатиме  сходить нужно, выразить соболезнование. Передовым  колхозником  был ее муж, хороший парень, все его ценили. Жаль человека!

Около Фатимы сидела кучка женщин, горевали вместе с хозяйкой. Джоджур сказал несколько ободряющих слов, постоял немного и вер­нулся в свой дом.

Несмотря на разбитость во всем теле, долго не мог заснуть. Да и отец  в соседней комнате ночью стонал, видно, ноги болели. Но про­снулся  в обычное время – на рассвете. Выглянул в окно: на траве белая изморозь, значит, утро холодное. А день, пожалуй, будет ясным. В  доме  тоже прохладно. Дом большой, в  несколько комнат, еще сыновья помогали строить, рассчитывали, что семья долго будет жить в полном сборе. И его отец, Умар, тогда еще здоровый, убеждал: нужен большой дом, чтобы все, как в старину, жили вместе.

Нет, не удержал детей просторный отчий дом, почти все разъеха­лись, только две дочери пока с родителями, скоро останется одна,  вторая собирается замуж. А дом хороший. Добротный. Построен из сосновых бревен и досок, покрыт пихтовой дранью, и до сих пор, кажется, пахнет зеленым бором. Правда, потемнели от времени и стены, и крыша. Когда его строили, он был крайним в поселке. Рядом тянулся лужок вниз, до самой реки. А чуть повыше, по склону Лысой горы, сосновый лес взбирался, и сейчас стоит, только сильно изредили его люди.

Теперь по соседству с домом Глоовых выстроился целый порядок: дома Фатимы и Рамазана, за ними другие. Жили соседи мирно, не ссорились. Из каждого дома ушли мужчины на фронт, и, получая от них письма, в семьях сообща читали их, делились радостями и бедами. Если получали похоронки, вместе  горевали  и  плакали. Вместе горди­лись  и  боевыми заслугами фронтовиков. Старшего сына Джоджура – Азрета   наградили орденом Красной Звезды еще в Финскую, да и Хызыр получил награду за Халхин-Гол.

Джоджур с удовлетворением подумал, что при немцах в поселке не было доносчиков, не замечалось и особых вражеских подпевал. Были,  правда, бургомистр и полицейские из своих, поселковых,  так  Абдул-Малик  не столько немцам служил, сколько жителей прикрывал, а в полицейские пошли лишь поселковые неудачники, да дел у них почти что и не было. А вернулись свои, образовался поселковый Совет, Джоджуру неплохо помогали соседи, выручали и в общественных делах. Добрые соседи – это все-таки хорошо, – наспех  умываясь, решил Джоджур. Он вышел во двор, подбросил корове сена, которая мычала  в сарае. Дел сегодня в Совете много,  до праздников осталось четыре  дня. Он перебрал в памяти незаконченные дела, собираясь выйти  за  ворота  и  удивленно  остановился:  во двор уверенно входили незнако­мые  люди. Приглядевшись,  он  узнал  того  угрюмого  офицера, который не раз бывал в их доме. С ним шли четыре солдата, вооруженные винтовками с примкнутыми штыками.

Офицер подошел к Джоджуру, козырнул, строго предложил зайти в дом. Солдаты быстро разошлись в разные концы двора.

Младшая дочь вышла из дома с подойником.

Офицер сказал ей:

– Вернитесь! – В комнате спросил: – Все члены семьи дома? Собе­рите их.

– Мама  уехала  в  другой аул,  – робко проговорила Кельмесхан.  –    А дедушка больной, он у нас не встает. Сестру и тетю сейчас разбужу.

Те через минуту вошли в комнату.

Офицер вынул из полевой сумки бумагу.

– Я сообщу вам правительственное постановление. Слушайте вни­мательно.

То, что он прочел, Джоджуру показалось настолько непостижи­мым,

что просто не укладывалось в голове.

В Постановлении  Государственного  Комитета  Обороны  говори­лось:

в силу того, что карачаевцы в период гражданской войны служи­ли в войсках Деникина,  в тридцатых годах  принимали  участие в  мятежах  против Советской власти  и  в Отечественную войну  помогали  гитлеровцам, Советское правительство решило выселить весь карача­евский народ в плоскостные районы Советского Союза.

Сразу подумалось: кто-то, может, и служил у Деникина, и участ­вовал в мятеже, и помогал фашистам, но причем здесь он и его семья? Его сыновья воюют с гитлеровцами, ежечасно рискуя жизнью. Нет, все-таки это какая-то ошибка! Сейчас он все объяснит, и все уладится.

– Товарищ старший лейтенант, – прерывающимся от волнения го­лосом сказал он. – Здесь просто недоразумение. Я исполняю обязанно­сти предсе-дателя  поселкового Совета. У меня  все  сыновья на фронте. Двое из них погибли. А еще один погиб в партизанах. Вот, посмотрите!

Он подошел к фотографиям, висящим на стене. – Это мой стар­ший, он майор, награжден орденом. А этот погиб…

– Никакого недоразумения, гражданин Глоов, нет, – перебил его чеканным бесстрастным голосом офицер. – Ваши семейные обстоятель­ства я знаю. Но постановление касается всех без исключения. Изволь­те собираться. На сборы дается один час, не более. Взять продукты и теплую одежду. Только самое необходимое.

– Да что вы! Это же касается тех, кто шел против Советской власти. А

я и мои сыновья… Посмотрите на фронтовые письма…

Трясущимися руками он достал из комода пачку армейских треуголь- ников, он хватался за них, как утопающий за соломинку, объятый одной мыслью, что происходящее в эти минуты – страшная ошибка и ее надо скорее исправить.

– Теперь все это можете выбросить в помойку! – рассердился офи­цер, его раздражало бессмысленное, наивное сопротивление Джоджура – Вы, может быть, хотите, чтобы я применил к вам силу? – повысил он голос.

Дочери, обнявшись стоя, плакали. Джоджур сгорбился, беспомощ­но развел руками.

– А как наша мама? – спросила старшая, Кемисхан.

– Найдется ваша мать. Но вам осталось на сборы только пятьдесят минут, – офицер взглянул на часы. – Быстро все выносите во двор. Сейчас подойдет машина.

– Дочки, соберите дедушку, – срывающимся, жалким голосом ска­зал Джоджур. – Возьмите продукты, одежду. Я сейчас вернусь.

Он, наконец, понял – бесполезно умолять. У него возникло уже знакомое, пережитое  им  когда-то ощущение опасности – от падающей скалы,  от неизбежности обвала, под которым он теперь оказывается вместе со всей семьей. В нем нарастало то чувство отчаяния, когда человек знает – от гибели уйти невозможно. Все стало безразличным, но какой-то внутренний голос напомнил: иди, простись с тем, к чему ты привык и что больше никогда не увидишь. Он решил в последний раз обойти двор и дом. Он просто не в состоянии был что-то собирать в нежданную дорогу, копаться в каких-то вещах. Зачем, когда рушилась вся жизнь!

Джоджур вышел из дома. Офицер вслед ему прокричал:

– Со  двора – ни шагу!

В разных углах усадьбы стояли вооруженные солдаты. С соседнего двора послышался возмущенный хриплый голос Рама­зана.

– Да я только корову на водопой сгоняю. Сейчас же вернусь! Куда я денусь? – Корова вчера отелилась, не может она без воды.

– Тебе корова больше не понадобится,- со смехом отвечал солдат, винтовкой преградивший ему путь со двора.

Но другой русский солдат, видя, что растерявшийся Рамазан начал бестолково хватать все попадавшиеся под руку вещи, остановил его и тихо сказал:

– Ты, отец, бери побольше продуктов. Чтобы живыми остаться. А вещи еще наживешь.

Он даже помог ему отсыпать муки в кыпчак – кожаный мешок и собрать вяленое мясо, развешанное на стенке сарая.

Однако, едва в дверях дома показался офицер, солдат отпрянул, подтянулся,  сделав вид,  что строго наблюдает за хозяином.

– Быстро, быстро! – крикнул Рамазану офицер. – Чего ты набрал? Не на базар едешь!

С другой стороны двора доносился плач и крики Фатимы, потом вдруг резко ударили выстрелы. Что там произошло, узналось позже. Мурат, накануне пригнавший с горных пастбищ колхозный табун, вызванный для переучета, узнал о похоронке на отца и ночь не спал. Он утешал мать, пока, обессилев от слез, она не забылась сном. На рассвете Мурат повел со двора коня, на котором приехал, на водопой. Навстречу ему, по улице, ехал верхом Николай, тот самый солдат, что не раз заходил к ним домой. Он был в новой офицерской форме с погонами.

– Вернись! – сказал он, остановив коня. – Сейчас есть дела поважнее. Мурат понял, что Николай – офицер, но, бывая у них, зачем-то переодевался солдатом. Они вместе зашли в дом.

– Уважаемая хозяйка, – сказал Николай, увидя только что подняв­шуюся с постели Фатиму, – вас выселяют. На сборы могу дать полтора часа, от меня ничего не зависит. Я очень сожалею, но это приказ свыше. Я вам зачитаю…

Он достал правительственное постановление.

Измученная горем Фатима, услышав приказ о выселении, потеря­ла сознание. Николай, зачерпнув миской воду, стал брызгать ей в лицо.

– Куда выселяют? – сдавленным чужим голосом спросил Мурат. Он весь напрягся. Как это: немцы не тронули, а свои выселяют. За что?

– Не знаю куда, Муратик, – печально отозвался офицер.- Только в горах вам уже не жить. Помоги матери. Да не мешкайте, собирайтесь. Ничего исправить нельзя. Я тоже помогу вам в сборах.

– Нет! Все это обман! – отчаянно закричал Мурат. – Сталин обма­нул! И ты нас обманывал, притворялся солдатом. И все вы такие! Куда я пойду? Здесь моя родина, я родился тут. Понимаешь? Я не хочу…

– Успокойся, мальчишка! – посуровел офицер. – Не ты один. Весь ваш народ выселяют. Будь мужчиной, Мурат! Потом уладится.

Фатима, придя в себя, отрешенными потемневшими глазами гнев­но смотрела на офицера.

– Ты знаешь, – срывающимся голосом сказала она, – у меня мужа убили. Там, на фронте. Похоронка вчера пришла. Его отца убили, – она кивнула на сына. – За Родину погиб…- Так что же? За это нас выселяют? – Фатима повысила голос. – За то, что мой Хасан жизнь отдал? За Советы, за Сталина. Может, ты все-таки объяснишь, за что Хасан кровь пролил?

Мурат не выдержал, громко всхлипнул, жалко, совсем по-детски, и, резко повернувшись, бросился из дома.

– Стой! Куда ты? – крикнул, выбегая за ним, Николай.

Мурат вскочил на стоявшего во дворе колхозного коня, ударил его плеткой, конь, рванувшись, перепрыгнул через дощатый забор и по­несся вскачь по улице к окраине поселка.

Офицер выхватил из кобуры пистолет, выстрелил в воздух.

Из соседних дворов на улицу выскочили солдаты и начали стрелять вслед всаднику.

Мурат ускакал. За ним началась погоня. Что было дальше, осталось неизвестным.

Глоовы побросали в подошедшую грузовую машину кучу сверну­тых одеял, узел с бельем, бурдюк с айраном, мешок с лепешками и вяленым мясом, ведро с топленым маслом…

Джоджур вместе с дочерью вывел под руки старого Умара. Ноги у деда не слушались, волочились, словно тряпочные.

– Стойте! – закричал дед. – Я хочу посмотреть на дом, на горы. Может, я их больше не увижу. Да стойте, говорю вам!

Джоджур остановился.

Умар осмотрелся, закинув голову, прощально взглянул на заалев­шие

от первых солнечных лучей гребни горных хребтов, повернулся к дому и неожиданно, со строгостью, спросил Джоджура:

– А ты корове сена положил?

– Да, атам, но я положу ей еще. Кемисхан, поддержи дедушку, чтобы не упал.

Он быстро вернулся, взял из копны большую охапку сена, понес в сарай. Солдат задержал его, но когда Джоджур объяснил, отошел. Джоджур обнял корову за шею, и – слезы покатились по щекам. Он обтер лицо рукавом бешмета и поспешно вышел из коровника. Вспом­нил: надо отцу прихватить его матрас, на чем же он будет лежать в дороге? Забежал в дом. Подумалось с горечью: “наверное, в последний раз”. Скатав старый матрас, понес его под мышкой.

Старика подвели, подняли в кузов машины.

Рядом стоял нахмуренный офицер.

– Это еще что? – сердито спросил он, заметив, что Джоджур кладет в кузов отцовский матрас. – Всякое барахло тащите. Выбросьте сейчас же!

– Отец больной, – заговорил Джоджур, – и старый. Ему девяносто пять лет. На чем ему лежать?

– Выбросить! – приказал офицер солдату. – Все! Поехали.       Жителей с их наспех собранными вещами свозили в два места – к санаторной прачечной и в санаторий на другом берегу реки. Из остав­ленных дворов слышались крики, плач,  рев  некормленного и  непоенного скота, протяжный вой оставленных собак. Сидящие на машинах растерянно всхлипывали.

Джоджур и дочери беспокоились, что будет с Забитхан, где они с ней встретятся, – но к вечеру ее привезли под конвоем  в  сборный пункт на штабном виллисе. Она носила на груди последнее фронтовое письмо Хызыра, и оно послужило ей вместо документа и помогло вернуться в свой поселок.

Забитхан сказала, что в том ауле, где она была, также много воен­ных, и накануне выселения один русский солдат, жалея ее сестру Халимат, только что получившую похоронку на мужа, под большим секретом сказал с вечера, что завтра утром их будут выселять, и пусть она заранее соберет нужные вещи. Халимат, плача, поделилась секре­том с Забитхан, но та не поверила, решив, что солдат, наверное, перепутал. Она успокоила сестру, объяснив, что это относится только к тем, кто служил у немцев и скрывался в горах, а их как раз аресто­вали в тот вечер, когда предупредил солдат. Но на рассвете стали выселять весь аул, подряд, без разбора, и дали лишь полчаса на сборы. А что можно было собрать за такое короткое время? Как пожалела Забитхан, что сбила Халимат с толку. Она добавила, что соседа сестры, фронтовика, недавно вернувшегося из госпиталя, офицер при выселе­нии заставил поднять руки и тщательно обыскал его, подозревая, что у того может быть оружие. Фронтовика отправили вместе со всеми. А на дверях домов, после удаления хозяев, солдаты ставили черной краской кресты.

Забитхан горько заплакала, узнав, что побывать в своем доме и собрать нужные  вещи  ей  уже  не придется. Хорошо хоть, что дочери  не забыли захватить письма и фотографии сыновей. Кемисхан связала их в узелок, и Забитхан, прижав его к груди, окаменела в своем горе.

В душном длинном помещении прачечной люди сидели на камен­ном полу кучками, приткнувшись к своим узлам и одеялам. Прачеч­ную оцепили часовыми, дальше ветхой деревянной уборной, стоящей во дворе, ходить было запрещено. Помещение гудело голосами, слы­шался непрерывный плач маленьких  детей,  горестные  причитания  женщин. Старики  говорили:

Гитлеровцы так собирали евреев перед казнью. Кто знает, что с нами сделают?

– А вот довезут до станции и вернут всех обратно, – уверенно ответил Байрам-Али, брат Джоджура. – Ошибка вышла! Сталин узна­ет, такого не допустит.

Он искренне был убежден, что недоразумение с выселением разъ­яснит-ся за день-два, и все опять станет на свое место. Он сумел даже в гестапо выкрутиться, его оттуда выгнали, не стали связываться, а, может, просто оставили для приманки, с надеждой, что наведаются к нему сыновья, ушедшие в партизаны.

Несмотря на свой возраст, Байрам-Али работал учетчиком на кол­хозной молочной  ферме. Вчера  вечером  спустили  с гор на подводе  фляги  со сметаной, и так как было уже поздно, оставили до утра в его подвале. Теперь Байрам-Али беспокоился: если  во время сметану для детей в санаторий  не сдадут, она перекиснет. У него в доме жил русский квартирант, и он просил одного из охранявших солдат обяза­тельно передать ему, чтобы тот,  не мешкая, сходил в санаторий и сдал сметану. На слова Байрам-Али, что вмешается Сталин, один из ста­риков возразил:

– Нет, я  слышал другое:  Берия  сказал  Сталину –  надо выслать всех карачаевцев, а на их место поселить другой надежный народ, нечего с ними возиться. И тогда Сталин согласился и сказал в Цека: “Есть такое мнение, чтобы на Кавказе духа карачаевцев не было”.

– Ты что, сам слышал слова Сталина? – удивился сосед.

– Мне русский квартирант – партийный он, утром успел сказать. А он все знает. Берия в Ставрополе был, дал команду выселять нас.

Женщины, услышав о Берии, стали его проклинать.

– Лучше бы никогда не наступал этот сорок третий год! – закричала одна из них. – Кончилась теперь наша жизнь! Ох, горе, горе…

Старики, выискивая причины выселения, вспомнили о Бушаевской банде.

– Теперь нам приходится отвечать за этих предателей, – сказал один из аксакалов. – Учкуланцы на всех пятно наложили.

– Так ведь то совсем в другом районе, – не выдержал Джоджур.

– Мы немцам не помогали. Не может за каких-то десять предателей весь народ отвечать!

– Кто теперь будет разбираться! – с досадой махнул рукой старик. – Ты вот  Советская власть, а тебя тоже замели. И всех партийцев тоже. Подарочек к празднику сделали, – не без ехидства добавил он.

– Эй, бабы! – крикнул кто-то из пожилых мужчин. – Вы как есть все дуры. Надо было замуж за русских или кумыков выходить. Таких не трогают. У моей дочери муж кабардинец. Так, слава Аллаху, хоть ее в покое оставили. Провожала меня, сказала, что спаслась, благодаря нации мужа.

– Чепуху говоришь! – рассердился Байрам-Али. –  У нас все нации одинаковы.

Он помнил – всегда так говорили, и на собраниях, и по радио, и в газетах о том писали. Джоджур только теперь сообразил, почему на­чальник милиции интересовался “чистый” ли он карачаевец. Если бы в его крови по отцу или матери текла доля другой нации, не карачаев­ской, его и семью могли бы оставить на родной земле. “Но все-таки за что, чем провинились карачаевцы? – с горечью думал он, прислонясь спиной к сырой стене. – В чем повинны эти дети и женщины? Их отцы и мужья воюют на фронте. Никто из них ни в чем не виноват. Как все понять?” И не было ответов на его вопросы. И отвечать было некому.

На улице около прачечной собралась кучка русских жителей по­селка. Они пытались узнать у офицера, старшего в охране, за что выселяют карачаевцев.

– Что вы делаете! – с возмущением говорил ему демобилизованный пожилой полковник, вместо левой руки у него свисал пустой рукав, он был в форме и на его груди красовались боевые ордена. – Мы хорошо знаем их, – говорил он. – Нельзя же всех под одну гребенку!

– Товарищ полковник, – ответил офицер, – есть правительственное постановление и есть приказ. Мне добавить нечего.

– Вот именно – нечего добавить! А за что выселяют – вы сами-то хоть знаете?

– Если коротко – то за случаи предательства и за то, что друг друга не выдают.

– Так и наказывайте предателей, зачем же детей и женщин хва­тать?

– Извините, товарищ полковник, приказ не обсуждают. Вам это хорошо известно.

Стемнело, ждали спецмашины для перевозки задержанных, но их все не было. Люди промаялись в прачечной еще день и еще ночь. Почти не спали, пол и стены прачечной исходили холодом, на дворе было пасмурно и сыро. Во вторую ночь повалил мокрый снег. Дети начали чихать и кашлять, жаловаться на головную боль. У Фатимы стало плохо с сердцем, Упросили офицера вызвать амбулаторного фельдше­ра. Тот был из кумыков, говорил по-карачаевски. Сделав ей укол, шепнул, что сын ее скрылся, его не нашли. Узнав, что Мурат живой, Фатима приободрилась.

На третий день пришла колонна крытых брезентом тяжелых “сту­дебек-керов”. Офицеры, покрикивая, торопили грузиться, да и сами выселенцы спешили покинуть мрачное холодное помещение.

С утра в горах бродили туманы. Знакомые  вершины  то скрывались  в серых косматых облаках, то возникали над ними величественными снеж-ными скалистыми пиками, то внезапно полностью сбрасывали с себя дым-чатые одеяния. Старики печально всматривались в меняю­щиеся картины родных гор, вздыхали, горько покачивали головой, женщины плакали. У Джоджура к горлу подкатил комок – “неужели навсегда?”

Но вот все уселись, из-под брезента машин ничего не стало видно. “Студебеккеры” заурчали, шумно тронулись и затряслись по ухаби­стой, давно не ремонтированной, шоссейной дороге.

К вечеру машины подошли к железнодорожной станции, где на путях стоял товарный поезд. Около него на песке сидели в ожидании погрузки тысячи карачаевских выселенцев с узлами.

Началась посадка. В каждый “телячий” вагон набивали доотказа, по пятнадцать и более семей,  до девяноста человек,  считая детей. Здесь, в равнинной местности, было еще тепло, и вскоре в перенасе­ленных вагонах стало до того душно, что горцы, привыкшие к чистому воздуху, начали задыхаться, пробиваться к дверям с криком: “Плохо нам. Дайте подышать! Ой, погибаем…”

Была  ночь,  когда  поезд тронулся. Вагоны  снаружи наглухо закры­ли,  но сквозь щели в стенах со свистом проходил воздух, и дышать стало легче.

Утром  по солнечным лучам,  проникшим через те же щели, старики определили, что поезд идет на северо-восток. Никто не знал, куда везут – то ли на север, то ли на восток, в Сибирь.

Женщины горестно обсудили случай, о котором узнали перед по­садкой на станции. Когда везли переселенцев из соседнего аула, в пути на крутом повороте из рук молодой матери,  сидевшей  у заднего борта,  выпал завернутый в одеяло ребенок. И хотя все просили офицера остановить машину, чтобы поискать девочку, – ей не было и года, – и если она погибла, захоронить, он машину не остановил. Люди ропта­ли, возмущались, мать рыдала, кричала в отчаянии. В вагон ее усади­ли в тяжелом состоянии.

Двое суток не открывались двери вагонов, – наверное, было такое распоряжение: в пути машины не останавливать и вагоны не откры­вать.

Измученные, томимые жаждой люди стучали изо всех сил в двери и стены вагонов, едва поезд замедлял ход. Но на остановках никто к вагонам не подходил. В вагонах стоял удушливый смрад: пробив от­верстие в полу вагонов, оправлялись тут же в углу.

Умоляя о глотке воды, умерла старуха и, мертвая, лежала на полу среди отчаявшихся людей. Вагон трясло, и тело старухи жутко раска­чивалось.

Двери стали открывать только под Сталинградом. К каждому из вагонов был прикреплен часовой, он не разрешал изгнанникам ухо­дить дальше трех метров.

Первые дни питались взятыми с собой продуктами. Те, кто сумел запастись, делились  последним с соседями по вагону. Семья Глоова из восьми человек, в числе их двое детей – внуки Джоджура, переживала за старого Умара. Очень тяжело переносил он дорогу. Задыхался, страдал от непрерывной  тряски,  особенно  когда паровоз резко дергал состав  или толкал его при маневрах. Мучаясь, старик просил:

– Оставьте меня где-нибудь, чтобы я мог спокойно умереть. Скажи­ те им, я никакого вреда никому не сделаю. О, за что меня так наказал Аллах?

В вагоне умирали, оплакивали умерших, но хоронить родных им не разрешалось. Трупы забирали приходившие санитары, их же везли дальше, не отданный родным последний долг причинял дополнитель­ные мучения: по мусульманским обычаям и по шариату, могилы пред­ков и близких были священны.

У одной молодой матери умерла в вагоне пятилетняя девочка. Заболела она в пути, врача не было, отчего умерла дочка, мать не знала. Но она не нашла в себе сил отдать мертвое тельце чужим людям, которые неизвестно где закопают ее ребенка. Заливаясь слезами, она продолжала баюкать умершую девочку, делая вид, что та жива, ста­раясь, чтобы не узнали о ее смерти окружающие. Так и довезла до места и захоронила там, где ей пришлось поселиться.

– Если бы знал Сталин! – слышались горестные восклицания. – Он не допустил бы…

Однажды ночью в вагоне, где ехали Глоовы, родила женщина. Она так кричала, что подняла всех на ноги. Помощь ей оказывала Забитхан. Хорошо хоть ночью эшелон остановился на большой станции. Джоджур, назначен-ный старостой, сумел набрать ведро горячей воды. Медпункт станции был закрыт на замок, обошлись своими силами.

Роженица ехала одна, отдельно от своей семьи:  в день выселения находилась в областной больнице, взяли ее прямо с койки, как была, в больничной одежде, увезли на станцию и поместили в первый попав­шийся вагон. Женщине помогали, чем могли,  все,  кто ехал в вагоне.

Наутро сообща придумывали имя родившемуся мальчику. Забитхан предложила назвать Тауланом – “сыном гор”. Все согласились. Так в эше-лоне появился еще один, уже виноватый потому, что родился от карачаевки, спецпереселенец. В память об отнятой родине он получил имя и неволю.

Колеса вагонов стучали и стучали, и никто из изгнанников не знал, куда их везут, и долго ли еще ехать. Потом они заметили, что поезд повернул на юго-восток и долго шел по однообразному серожелтому пустынному пространству. Им казалось, что они уже проехали всю страну, но конца дороге все не было и не было.

На крупных станциях раз в двое-трое суток им выдавали по числу людей баланду или сухой паек. Взятые из дома продукты кончились, выдаваемой еды не хватало и было совсем худо, если они не успевали запастись  водой. Изнурила теснота, смрад и тряска. Полуголодные, больные,  немытые, завшивевшие, потерявшие всякую веру в справед­ливость, чистоплотные, брезгливые горцы впали в безразличие ко всему, что их окружало и что ждало впереди. Они и не подозревали, что худшие испытания впереди…

Проехали по мосту через широкую мутную реку. Потом узнали – Сыр-Дарья. Наконец, выяснилось – эшелон спецпереселенцев направ­лялся в Южный Казахстан. Пошли двадцатые сутки пути.

На станции Келесская переселенцев выгрузили из эшелона. Предста­вители окрестных колхозов обходили толпу измученных людей, отбирали из них наиболее крепких, пригодных к работе.

Семью Глоовых обходили стороной – пожилые люди, больной, ле­жащий навзничь древний старик, малолетние дети, бледные исхуда­лые слабые женщины… Уже большинство переселенцев увезли куда-то на телегах и на невиданных досель горцами верблюдах, а семьи Джоджура и Рамазана, у которого со снохой куча внуков, стар­шему из них – четырнадцать, все еще сидели в неизвестности под палящим солнцем  неведомой им Азии. Очень хотелось пить, но вода в арыках была мутной, теплой, с гнилостным вкусом  и запахом. Джод­жур вздохнул, попробовав ее, вспомнил ключевую чистую воду в родных горах.

Наконец, к Рамазану подошел местный житель-казах, спросил:

– А кузнеца среди вас нет?  Колхозу нужен кузнец.

– А как же, – обрадовался Рамазан, – я самый настоящий кузнец.    Джоджур знал: никогда в жизни Рамазан кузнецом не был, но разве можно было упустить такой случай?

Казах позвал представителя колхоза.

– Кузнец? – удивился тот. – Чего же ты молчал? Где твоя семья? Садитесь на верблюдов, вон они стоят. И поехали.

– Нет! Без своих родственников я не поеду, – твердо заявил осме­левший Рамазан. – У меня семеро в семье, да и у Джоджура столько же. У него бабы рабочие и сам еще хоть куда. Бери нас всех.

Представитель колхоза подумал, пересчитал их, вздохнул и забрал всех.

Ехали, покачиваясь на верблюдах, а вокруг тянулись редкие, не­давно убранные поля среди мертвых солончаков. Все было необычно и печально. Дед Умар недоуменно, с тоской, оглядывался вокруг и по­тихоньку призывал на помощь Аллаха. Колхоз оказался небольшим, всего двадцать восемь дворов. Семье Глоова выделили половину не­большого саманного домика.

Ни магазина, ни продуктов в колхозе не было.

Женщинам поручили очищать “курак” – нераскрытые коробочки хлопка. Джоджура поставили охранять хозяйственный двор. Рамазан, которого привели в кузницу, сумел раздуть горн, а что и как делать дальше не знал, изучал, каким образом подступиться к ремонту меха­нического инвентаря.

На семнадцатые сутки старый Умар умер. Он ничем не болел, но тяжелая дорога, душевные переживания, неспособность понять, зачем их всех увезли из родных гор и бросили в пустыне, где ветер поднимал тучи пыли, а вместо прозрачной холодной воды в арыках текла за­тхлая противная жидкость, убили его. Вечером, перед смертью, когда вокруг него собралась семья и бывшие соседи по поселку, он медленно проговорил:

– Пришло мое время проститься с вами. Только никогда я  не думал, что умру на чужбине. Зачем вы увезли меня сюда? Я бы сейчас хотел посмотреть горы, выпить глоток холодной горной воды. Аллах видит, нет на земле лучше наших мест… – Он помолчал и прикрыл глаза. – Вы тут долго не задерживайтесь, – тихо наказал старик. – Прощайте… – Слегка кивнул, неслышно пошевелил губами и навсегда заснул.

Рамазан встал, вздохнул, воздел руки:

– Прими, Аллах, его душу!

Так закончился жизненный путь Умара длиной в девяносто пять лет.

Утром переселенцы на работу не вышли, провожали старого Умара на кладбище.

Месяца через два им пришлось навсегда покинуть могилу деда – их перевезли в совхоз “Пахта-Арал”. Поселили семьи Джоджура и Рама­зана на центральной усадьбе в бараке, где уже разместили несколько других семей переселенцев. Лежали вповалку на нарах в два этажа. Голодали. Воду пили сырую, как привыкли у себя в горах, думали, что и здесь не надо кипятить, никто их об этом не предупреждал. У многих с первых же дней начались дизентерия и другие кишечные заболева­ния, особенно страдали дети. Каждого второго, а потом всех подряд начала трясти малярия. Но и в поле, работали с весны, воду привозили в бочках, теплую, вонючую, да и ту отпускали по строгой норме.

Местные жители и рабочие совхоза отнеслись к переселенцам с Кавказа неприязненно. При встречах отворачивались, либо громко ругались, оскор-бляли: “бандиты… головорезы… людоеды…” Их опаса­лись, не пускали в дома. И только постепенно, видя трудолюбие и мирный характер горцев, стали менять к ним свое отношение, но это произошло спустя месяцы и годы.

А поначалу спецпереселенцы жили отверженными, проклинаемыми людьми, страдали от окружающей враждебности не меньше, чем от голода и болезней.

Здесь, на южной окраине голодной степи, в прошлое десятилетие была возведена крупная оросительная система. Каналы строились за­ключенными. Но и теперь в этих местах еще использовался принуди­тельный труд. Неподалеку от совхоза располагался лагерь трудармейцев, в него входили итальянцы и немцы. Они жили за ко­лючей проволокой. Спецпереселенцы могли видеть их лишь издалека. На полях совхоза кавказцы встретили русских ссыльных, которых еще в тридцать четвертом  году  удалили из Ленинграда “за политическую неблагонадежность”. Они, а среди них было немало людей интелли­гентных, рассказывали, что жили неподалеку от Смольного, где убили Кирова, за что их и выслали.

За всеми ними надзирала спецкомендатура, расположенная в рай­онном селе. Два раза в неделю спецперсселенцы, ссыльные и прочие  неблагона-дежные, обязаны были там отмечаться. С течением времени их стали проверять реже – раз в неделю, два раза в месяц. Выезд или уход за границы села или района строго карались.

Многие в день выселения не были дома, их вывезли оттуда, где захва-тили, по приезде начались поиски родственников, попытки вос­соединения семей. Комендатуры не оказывали содействия и за нару­шение режима – передвижение в другой район – переселенцев наказывали штрафами, заключением в тюрьму, высылкой на работы в угольные шахты.

В ближайшем от Глоовых селе, за полтора километра от совхоза, по пятницам собирался небольшой базарчик, но он относился уже к территории другого  района,  и  переселенцам  ход туда был заказан. Комендант по пятницам устраивал на базаре облавы, выуживая из толпы спецпереселенцев, подкарауливая их на дороге туда и обратно. С утра он обычно выпивал, что придавало ему ярости, когда он начи­нал любимую игру в “кошки-мышки”. Пойманных сажал на неделю-две в грязный подвал, строптивых направлял  в трудармию, на лесоповал, на шахту. Однако на него временами находили минуты просветления, похожие на раскаяние.

Джоджуру на себе пришлось испытать крутые повороты комендан­т-ского  нрава. Втянувшись  курить,  Джоджур с трудом  доставал  табак и однажды решился сходить за ним на соседний  базар. На полпути его задержал комендант, немолодой капитан со впалыми щеками земли­стого цвета и мешками кожи под мутными глазами.

– Ты куда направился?

– За табаком на базар.

– Ах ты, бандит! – закричал комендант. – Я тебе покажу базар. А ну,

вали обратно!

В сердце Джоджура словно ударило. Никто никогда не называл его бандитом, никто так не унижал его человеческого достоинства. Но, опустив голову, он ссутулившись побрел назад. Курить захотелось еще сильнее. Он перепробовал листья разных высохших на поле растений, но ничего подходящего не нашел. Кроме базара достать табак было негде, и в следующую пятницу рано утром он снова отправился в соседнее село. И опять его заметил комендант. Он выскочил из тайника за кустом, подозвал Джоджура  и с лицом, перекошенным от ярости, заорал:

– Ты, голодранец, в карцер захотел? Или, может быть, в Караганду, на угольные шахты? Еще раз только увижу… На Колыму отправлю!

Джоджур молча повернулся и пошел обратно в совхоз.

Миновала слякотная зима. Переселенцы болели малярией и ти­фом. Много людей схоронили за это время. А живые продолжали страдать из-за непривычного климата, плохой воды и постоянного недоедания, из-за произвола коменданта, который был здесь “царь и бог”. От голода люди отекали, как говорили, – “пухли”.  На убранных полях выискивали оставшуюся в земле свеклу, в соломе – необмоло­ченные колоски. Когда у коменданта начинался запой, все прятались, куда кто мог, тому, кто не остерегся, приходилось плохо.

Джоджура очень угнетало это положение бесправного раба, в ко­тором оказались он и все другие, хотя к Джоджуру комендант отно­сился терпимо.

Как и многие здесь, Джоджур болел, поправлялся и снова болел. Летом его перевели сторожить совхозные бахчи. Спрятавшись в тени шалаша, он  размышлял, вспоминал родные горы, прожитую там жизнь, сыновей… Совесть его была чиста. У него было высокое чувство ответственности, он старался доводить каждое дело до конца, за что его ценили и в колхозе, и в Совете. Почему? За что?В чем вина его лично и всего народа? Вопросы шли на него лавиной, гудели в голове горным обвалом, не получая ответа, не оставляли его и в коротком тревожном сне. Угроза гибели под горным обвалом наполняла его сны – он беспрерывно бежал по знакомому ущелью, спасаясь от падающих скал, бежал не один, а со множеством людей, знакомых и незнакомых, и с ужасом видел, что почти все они гибнут под летящими камнями. Он оказывался в числе спасшихся, но радости от этого не чувствовал, –  его неизменно переполняло отчаяние: как жить, если погибло столько людей и среди них все его близкие?

Просыпаясь, он подолгу не мог прийти в себя, понять, что произош­ло:  в действительности ли это или почудилось? Убеждаясь, что это был лишь сон, раздумывал, почему его народ наяву попал под сокруши­тельный горный обвал, ибо то, что с ними со всеми случилось, очень похоже было именно на обвал – внезапный, грозный, несущий смерть…

Воспоминания о горах, прекрасных, величественных, могучих, в жаркой бескрайней степи подтачивали душу, до боли сжимали сердце.

Не он один тосковал о горах. Старики, собираясь в кучки, только и говорили о своих камнях, – в этой степи и камня не увидишь, сплошной песок, – о земле предков, где им хотелось сложить свои кости. Повто­ряли то, что передавалось из поколения в поколение: “На родине земля священна, а вода целительна”, “Та земля лучше, где родился, а не та, где кормился”. Чаще всего вспоминали прозрачную холодную воду горных потоков, иногда кто-нибудь из горцев затягивал печальную старинную песню: “Эх, ребята, тоскую, умираю, выпить бы мне глоток кубанской воды…”

Волнение охватывало Джоджура, когда он слышал слова и мело­дию, закрывал глаза и видел воочию, как в сосновом, пахнущем смо­лой лесу, где он прятался от гитлеровцев, в небольшом каменном распадке, падал со скалы холодный, почти ледяной поток, разбрызги­вая сверкающие прозрачные капли на высокие травы. Растения от этого шевелились на берегах ручья, и время от времени стену водяной пыли, встающей над потоком, прорезала небольшая радуга.

Старики простодушно, словно дети, высказывали один за другим свои затаенные желания:

– Хочу попробовать нашу лесную кисличку…

– Да насушить бы к зиме лесных груш…

– Эх, протопить бы печку дровами, а не этой проклятой соломой.

– Только бы обнять наши родные камни. А там и умереть можно…

Весной сорок четвертого в Среднюю Азию стали прибывать новые спецпереселенцы – ингуши и чеченцы, а следом за ними и балкарцы, они были родственны карачаевцам, жили по восточному склону Эль­бруса. Выселение народов с Кавказа продолжалось. Были сорваны со своих корней, с мест, где жили веками, калмыки, месхетинские турки, курды, греки. Одновременно с ними отправляли в изгнание и крым­ских татар. Здесь, в степях Казахстана, горах Киргизии, на просторах Урала и Сибири они встретились с немцами Поволжья, Украины, Кавказа, прожившими здесь без малого три столетия.

Уделом этих отверженных были нищета, голод, болезни и полное бесправие, а для многих  –  смерть.

    Теберда

 

 

Азамат СУЮНЧЕВ

ГОВОРЯТ “ЗАБУДЬ”

 

Мне твердят: колыбельную песню забудь,

Горных рек по ущельям проложенный путь,

Свет высот, наполняющий радостью грудь,

Позабудь горской жизни извечную суть.

Позабудь родников освежающий вкус

И росу, что сверкает несметностью бус,

И трудов, нам завещанных, сладостный груз,

И царящий над миром двуглавый Эльбрус.

Мне твердят: позабудь дорогие края,

Где зарыта в земле пуповина твоя,

И очаг, пред которым сидела семья,

Где варилась насущная пища твоя.

Позабудь свой аул, что в предгорьях возник

В дни, что памятны лишь знатокам древних книг,

Дом, к которому ты с малолетства привык,

Позабудь своих предков, забудь свой язык.

Мне твердят: позабудь про орлиный полет,

Про свободу, что в сердце у горца живет,

И привыкни к местам, где бесправье и гнет

Ожидает и впредь твой несчастный народ…

Мне внушают: забудь…Но забыть не могу

Наших гор высоту в серебристом снегу,

И цветов пестроту на весеннем лугу,

И вечерние танцы в шумливом кругу.

О мечта моя! Солнце надеждой встречай,

Словно всадник, скачи в обездоленный край,

Где гнездовья орлиных бестрепетных стай,

Где в горах и долинах пролег Карачай.

Пусть мне ноги и руки сковала беда, –

Не смирится с изгнаньем душа никогда,

Мне опорою – гор величавых гряда,

Мой Эльбрус, чья вершина, как мудрость, седа.

Крылья чистой души, крылья светлой мечты

Унесут за пределы запретной черты

В те края, где синеют в тумане хребты,

Где потоки шумят и алеют цветы.

В те края, где срывается с гор водопад,

Где надгробия предков по внукам грустят,

Где нас ждет Карачай, как орлица орлят,

И куда наши песни еще долетят…

                                                    Казахстан, 1945

                   Перевод с карачаевского Лазаря ШЕРЕШЕВСКОГО

 

СПРАВКА

Отдела спецпоселений  НКВД  СССР

о количестве спецпоселенцев на октябрь 1946 года

 

Всего находилось на спецпоселении 2 463 940 чел.,

из них мужчин – 655 674,

женщин – 829 084,

детей до 16 лет – 979 182.

Наибольшее количество спецпоселенцев расселено:

Казахская ССР – 890 698 чел.

Узбекская ССР – 179 992 чел.

Кемеровская обл. – 129 423 чел.

Киргизская ССР – 120 858 чел.

Молотовская обл. – 115 436 чел.

Свердловская область – 113 746 чел.

Красноярский край – 112 316 чел.

Алтайский край – 35 381 чел.

Новосибирская обл. – 92 968 чел.

Томская – 83 276 чел.

Тюменская  – 56 611 чел.

Челябинская – 51 865 чел.

Омская обл. – 44 767 чел.

 

В числе спецпоселенцев находились:

чеченцы и ингуши – 400 478 чел. (мужчин – 97 441, женщин -11О 818, детей до 16 лет – 191 919);

карачаевцы – 60 139 чел. (10 595, 16 860, 32 557);

балкарцы – 32 817 (6 147, 10 284, 16 386);

калмыки – 81 673 (19 506, 24 143, 32 997);

крымские татары, болгары, греки – 193 959 (43 135, 68 343, 82 481);

немцы – 774 178 (122 336, 296 014, 355 828),

мобилизованные немцы -121 459 чел.(71 207, 50 252);

турки, курды, хемшины – 84 402 чел. (16 353, 23 277,44 772);

переселенцы из Литовской ССР – 5426 (1170, 2311,1945);

оуновцы – 29 351 чел. (5526,14 069,9756);

бывшие кулаки – 577 121 (165519,203893,208 309);

фольксдойч – 2681 чел. (442,1551, 688);

немецкие пособники – 3185 (335, 1557, 1093);

истинно-право­славные христиане – 1212 (102, 659, 451);

власовцы – 95 386 чел. (95 359,27)…                                                                                                       18.03.1944 г.

                                              Начальник 3 Управления народного комиссариата

                                                госбезопасности СССР Мильштейн

                                        Из собрания доктора исторических наук Н.Ф.БУГАЯ

 

                   ИЗ   БИОГРАФИИ  СПЕЦПЕРЕСЕЛЕНЦА

 

В августе 1948 г. заведующего кафедрой общего языкознания и современного русского языка Киргизского государственного педин­ститута доцента У.Б. Алиева, работавшего в этой должности пятый учебный год, освободили от работы без всяких мотивировок. На закон­ные вопросы У.Б.Алиева ему отвечали:

–   Министр просвещения Кирг.ССР Юнусалиев: “Вас уволили на основании Указа ЦК ВКП (б) как карачаевца-поселенца, не имеюще­го права занимать руководящие должности…”

–   Зам. министра просвещения Кирг.ССР Абдыгулов: “На основа­нии Указа ЦК ВКП (б) тебе, как карачаевцу-переселенцу, мы не мо­жем разрешить быть членом кафедры русского языка. Скажи спасибо, что мы разрешаем тебе работать на кафедре методики…”

До 1952 г. доцент У.Б.Алиев в связи с отсутствием преподаватель­ских кадров привлекался к работе в институте “со стороны” для выпол­нения той же работы, но с почасовой оплатой, в четыре раза ниже штатной…

                                                                    Из архива профессора У.Б.АЛИЕВА

  

УКАЗ ПРЕЗИДИУМА ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР

Об уголовной ответственности за побеги из мест обязательного и постоянного поселения лиц   ……………………национальности

В целях укрепления режима поселения для высланных Вер­ховным Советом СССР в период Отечественной войны чеченцев, карачаевцев, ингушей, балкарцев, калмыков, немцев, крымских татар и др., а также в связи с тем, что во время их выселения не были определены сроки их выселения, установить, что переселе­ние в отдельные районы Советского Союза указанных лиц про­ведено   н а в е ч н о,  без права возврата их к прежним местам жительства.

За самовольный выезд (побег) из мест обязательного поселе­ния этих выселенцев виновные подлежат привлечению к уголов­ной ответственности. Определить меру наказания за это преступление в 20 лет каторжных работ. Дела о побегах  выселен­цев  рассматриваются  в Особом Совещании при  МВД СССР.

Лиц, виновных в укрывательстве выселенцев, бежавших из мест обязательного  поселения,  или  способствовавших  их  побегу,  лиц,  виновных в выдаче разрешения выселенцам на возврат их в места    прежнего жительства, привлекать к уголовной ответст­венности.

Определить меру наказания за эти преступления – лишение свободы  на срок до 5 лет.

 

Председатель Президиума Верховного Совета СССР

И. Шверник

Секретарь Президиума Верховного Совета СССР

А. Горкин

                                                                      Москва, Кремль. 26 ноября 1948 года

 [Образец]

 

Р А С П И С КА

Я ___________________________ , выселенец(ка)

фамилия, имя, отчество

состоящий на учете в спецкомендатуре N___________

_______________     района, __________________________области _________

даю настоящую расписку в том, что Указ Президиума Верховного Совета СССР от 26 ноября 1948 года о том, что я выселен навечно и за самовольный выезд (побег) из мест обязательного поселения подлежу привлечению к уголовной ответственности и осуждению к 20 годам каторжных работ, мне объявлен.

_______________________________________________________подпись

“____  “_________.194-___года.

 

Подписку отобрал  ________________________

должность и фамилия

«____»________       194__  года.

                                                         Из архива профессора У.Б.АЛИЕВА

 

РАСПОРЯЖЕНИЕ

 

№ 001475/279 сс 1

22 декабря 1948 года,

гор. Москва

В целях укрепления режима поселения для высланных Верхов­ным органом СССР в период Отечественной войны чеченцев, кара­чаевцев, ингушей, балкарцев, калмыков, немцев, крымских татар и др., а также в связи с тем, что во время их переселения не были определены сроки их высылки, Указом Президиума Верховного Совета СССР от 26 ноября 1948 года “Об уголовной ответственно­сти за побег с мест обязательного и постоянного поселения лиц, выселенных в отдаленные районы Советского Союза в период Отечественной войны” установлено, что переселение в отдаленные районы Советского Союза указанных выше лиц проведено навечно, без права возврата к их прежним местам жительства.

За самовольный выезд (побег) из мест обязательного поселе­ния виновные подлежат к привлечению к уголовной ответствен­ности и наказанию к 20 лет каторжных работ.

Этим же Указом установлено, что лица, виновные в укрыватель­стве бежавших из мест обязательного поселения или способство­вавшие их побегу, лица, виновные в выдаче разрешения выселенцам на возврат их в места их прежнего жительства и лица, оказывающие помощь в устройстве  их в местах прежнего житель­ства, подлежат привлечению к уголовной ответственности и нака­занию за эти преступления лишением свободы на срок 5 лет.

Постановлением Совета Министров СССР № 4363 -1726 СС от 24 ноября 1948 года “О выселенцах” установлено, что перечис­ленные выше выселенцы, уклоняющиеся в местах их поселений от общественно-полезного труда, т.е. пытающиеся продолжать паразитический образ жизни, подлежат привлечению к уголов­ной ответственности в соответствии с п. 12 Постановления Сове­та Министров СССР № 1841-730 с от 3 июня 1948 года “О порядке применения Указа Президиума Верховного Совета СССР от 2 июня 1948 года “О выселении в отдаленные районы страны лиц, злостно уклоняющихся от трудовой деятельности в сельском хозяйстве и ведущих антиобщественный, паразитический образ жизни”, которым за это преступление установлена мера наказа­ния – замена высылки заключением в исправительно-трудовых лагерях сроком на 8 лет.

ПРИКАЗЫВАЕМ:

  1. Всех выселенцев, виновных в самовольном выезде (побеге) из мест обязательного поселения, при обнаружении немедленно арестовывать и привлекать к уголовной ответственности.
  2. За самовольный выезд (побег) с мест обязательного посе­ления выселенцев: чеченцев, карачаевцев, ингушей, балкарцев, калмыков, немцев, турок, крымских татар, крымских болгар, крымских армян, курдов, хемшилов привлекать к ответственно­сти по п.2 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 26 ноября 1948 г.
  3. Лиц, виновных в укрывательстве бежавших с мест поселе­ния выселенцев, поименованных в п.2 приказа, или способство­вавших их побегу, а равно лиц, виновных в выдаче разрешения этим выселенцам на возврат в места их прежнего жительства, и устройстве в местах прежнего жительства арестовывать и при­влекать к ответственности по п.4 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 26 ноября 1948 года.
  4. Выселенцев, поименованных в п.2 приказа, так же, как и лиц, выселенных на 8 лет за злостное уклонение от трудовой деятельности в сельском хозяйстве, в случае если они в местах поселения продолжают уклоняться от общественно-полезного труда и ведут паразитический образ жизни, – арестовывать и привлекать к уголовной ответственности по ч.2 ст.82 УК РСФСР и соответствующим статьям УК других союзных республик.
  5. Выселенцев, не перечисленных в п.2 приказа, за совершен­ный ими побег из мест обязательного поселения привлекать к уголовной ответственности по ст. 82 УК РСФСР и соответствую­щим статьям УК других союзных республик.
  6. Расследование дел на всех бежавших с мест обязательного поселения выселенцев проводить органам МВД по месту задер­жания бежавших и заканчивать в 10-дневный срок.
  7. Все законченные следственные дела о побегах и уклонении от общественно-полезного труда выселенцев направлять на рас­смотрение в Особое совещание при МВД СССР.
  8. Прокурорам установить строгий надзор за точным исполне­нием Указа Президиума Верховного Совета СССР от 26 ноября 1948 года и Постановлением Совета Министров СССР № 4363 – 1726 сс от 24 ноября 1948 года.

Циркуляр МВД СССР и Генерального прокурора СССР № 32/39 сс

14 февраля 1947 года отменить.

Министр Внутренних Дел Союза СССР

С.КРУГЛОВ

Генеральный прокурор Союза СССР

Г.САФОНОВ

 

*    *     *

По состоянию на 1 января 1950 года в ГУЛаге содержался 2 561 351 чел. (1416 300 – в лагерях и 1 145 051 – в колониях),  из них 578 912 –  за контрреволюционные преступления (статья 58).

В тюрьмах СССР, по данным на декабрь 1948 г., содержалось 230 641 подследственных и осужденных.

По состоянию на 1 января 1950 года на  СПЕЦПОСЕЛЕНИИ,  в ССЫЛКЕ  и  ВЫСЫЛКЕ  находилось 2 660 040 человек.

Всего наказанных было около 5,5 миллиона человек.

 

*   *    *

А жизнь продолжалась: люди влюблялись, женились, но – разве­денные местожительством – встречались только по разрешению спецкоменданта. У меня в руках три пожелтевших, истертых, порвавшихся на сгибах листка, бережно сохраняемых взрослым сы­ном: “Так, поженившись, папа с мамой встречались”, – говорит посе­девший подполковник, похоронивший в 9 лет маму и в 20 – папу. На типографском бланке РО МГБ Казахской ССР “РАЗРЕШЕНИЕ” сви­детельствует, что супруги проживают в одном районе, но в разных селах. Вот оно:

“КУРДАЙСКОЕ РО МГБ Казахской ССР

“26” июля 1952 г.

Без гербовой печати МГБ   недействит.

 

РАЗРЕШЕНИЕ № 6882

Спецпоселен.                     Карабашевой Зурум Дадаме

фамилия, имя, отчество

проживающ., с. Каракунуз Курдайского р-на. Джамбульской обл.

село, район, область

разрешен  выезд  в  с. Георгиевка Курдайского р-на

сроком  на  трое  суток  по  “3-е” августа  1952 г.

Цель поездки      по службе

По возвращении к месту постоянного жительства                                                                               разрешение  немедленно сдать в спецкомендатуру.

 

гербов. печать

                                                                      Нач. РО МГБ

                                                                      майор                               /подпись/

 

На обороте Разрешения /визы!/ пометки:

Прибыла в  с. Георгиевка    1/VIII-52 г.   /подпись/

Выбыла  из  с. Георгиевка     2/VIII-52 г.   /подпись/

 

Следующее свидание супругов состоялось, судя по Разрешению, выданному супругу АЛИЕВУ Хызыру Бетталовичу тем же майором и в той же районной комендатуре, 5 октября 1952 г. и тоже на “трое суток” с соответствующими пометками на обороте и с гербовыми пе­чатями с обеих сторон. Затем – снова Разрешение супругу, опять на трое суток, дано 29 декабря 1952 г. с обязательным возвращением на место жительства 1 января 1953 г. и с обилием оттисков гербовой печати.

Спецкомендатура работала много, контролируя передвижения опекаемых ею спецпереселенцев, или точнее – спецконтингента. С 5 октября 1952 г., судя по Разрешению Алиеву Х.Б. за № 10110, по 29 дек. 1952 г. (Разрешение № 13354) спецкомендантом выдано 2244 пропуска из села в село одного лишь Курдайского района.

Супруги смогли поселиться вместе лишь с общим ослаблением режима после смерти Отца народов.

Светлана   АЛИЕВА

 

 

                                  В  ПРЕЗИДИУМ ЦК КПСС *

Коллективное письмо карачаевцев после XX съезда КПСС

 

Мы, карачаевцы, еще раз обращаемся к Вам по вопросу своего положения и считаем необходимым сообщить о следующем:

как трудящиеся, советские люди, мы полностью одобряем все ме­роприятия нашей Партии и Советского правительства, все то, что де­лается по ликвидации вредных последствий культа личности во всех областях;

мы согласны с тем, что многие факты и неправильные действия Сталина, в особенности в области нарушения Советской законности, стали известны после смерти Сталина, главным образом в связи с разоблачением банды Берия. Мы считаем, что беззаконие и насилие, допущенные в отношении нашего народа, также стали известны в последнее время, хотя сами мы всегда считали и считаем наше высе­ление неправильным;

некоторые из нас в свое время писали об этом организаторам наше­го выселения, ходатайствовали о снятии с нас клички “выселенца”, но в то время мы не могли добиться какого-либо изменения бесправного положения – положения “преступников”;

нашему положению сочувствовали лишь отдельные “простые” лю­ди, но этого также было недостаточно, чтобы помочь нам или изменить наше положение.

Мы не сомневаемся в том, что сейчас это ясно всем членам Прези­диума ЦК КПСС.

———————————————————

*Публикуется в сокращении .

 

Мы видим, что в нашей стране все члены общества обеспечиваются правами на труд, образование, отдых, на участие в государственных делах, свободу слова, печати, свободу совести, возможность свободно­го развития личных способностей и т.д.

В действительности в результате культа личности и его последст­вий мы, карачаевцы, являясь советскими людьми, оказались лишен­ными всех вышеперечисленных прав, кроме права на труд, да и то со значительными ограничениями. Пока еще продолжаем оставаться в том же положении.

Мы считаем, что поручения XX сьезда нашей партии, данные ЦК по преодолению культа личности и ликвидации его последствий распространяются как на области партийно-политической, государ­ственной и идеологической работы, так и на область национальной политики, что имеется в виду и полная ликвидация беззаконий, допущенных в отношении отдельных народов, в частности, в отноше­нии карачаевского народа.

Мы видим и полностью одобряем, как ЦК нашей партии и Совет­ское правительство с исключительной настойчивостью и решительно­стью ликвидируют последствия культа личности во всех областях. Мы надеемся и верим, что ЦК КПСС и Советское правительство с такой же настойчивостью и решительностью будут ликвидировать допущен­ные беззакония – последствия культа личности в отношении нашего народа, как бы это ни было трудно или сложно, и наш народ будет возвращен на свою родную территорию в Ставропольский край. Необ­ходимость такого решения вопроса вызывается тем, что:

  1. За последние годы, особенно после XX съезда КПСС, ЦК КПСС сделал и делает многое по исправлению ошибок и перегибов в области партийной, государственной, хозяйственной, идеологической работы. Нам кажется, что то же самое необходимо сделать и в области нацио­нальной политики. Бессмысленно любое словесное осуждение массо­вых выселений, если останутся закрепленными результаты этих выселений…

 

  1. Территория бывшей Карачаевской автономной области почти не занята, особенно ее горная часть. Бывшие карачаевские села заселены не более чем на 10-15%.

Нельзя рассчитывать на то, что когда-либо эти территории будут освоены в той мере, в какой это могут сделать коренные жители этого района – карачаевцы. Кроме того, мы считаем совершенно неправо­мерным, когда судьбы целого народа подчиняются интересам неболь­шой кучки новых поселенцев из Грузии. В бывшем карачаевском селе Джазлык в настоящее время живет одна семья, тогда как там прожи­вало раньше до 300 семей и теперь можно разместить целый животно­водческий колхоз. В Верхней Теберде раньше было 700 дворов, а теперь – не более 70, в Джегуте до выселения карачаевцев было до 20.000 жителей, а теперь около 1000 человек. В трех селах Учкуланского ущелья (Учкулан, Хурзук, Карт-Джурт) было 3000 дворов, а теперь около 150 дворов. В Нижней Маре никто не живет, в Кызыл-Коле живет 7 семей. Таково положение и в селах Красный Карачай, Архыз, Доут, Касдут и др.

Заселены не более чем на 10-15 % села Учкекен, Терезе, Кызыл Покун, Новый Карачай, Сары-Тюз, Верхняя Мара, Кумуш и др.

Замечательные и обширные альпийские пастбища Карачая до рек Лаба, Бийчесын и др. пустуют или почти пустуют. Они служили кор­мовой базой для многочисленного поголовья скота, а за последние 13 лет на многих из них не ступала нога человека, не говоря уже об их использовании. При возвращении карачаевцев на место вся эта тер­ритория будет сразу и полностью заселена и освоена, а через год-два  даст богатую сельскохозяйственную продукцию. В этом может сомне­ваться лишь тот, кто не знаком с описанной территорией и способно­стями, а также опытом карачаевцев в использовании этой территории.

  1. Климатические условия Средней Азии тяжело отражаются на состоянии здоровья карачаевцев. Значительная часть карачаевского населения поражена заболеванием легких, что рано выводит людей из строя. Процент больных туберкулезом особенно велик среди женщин и детей.
  2. Нужно также учитывать психологию людей, насильно оторван­ных от родных мест и живущих в условиях унизительных ограничений и фактического бесправия. Ведь это факт, что мы до сих пор остаемся в положении “опасных преступников”, которым не разрешено появ­ляться в своих родных краях.

Никакие материальные блага в мире не могут заменить националь­ного равноправия и свободы. Мы категорически отвергаем всякую мысль об автономии для нас вне пределов Ставропольского края, ибо  такие предложения исходят из желания закрепить нас в качестве только рабочей силы в местах нынешнего расселения.

Что касается целинных земель, то освоение их не может быть национальным делом одних карачаевцев.

На нас смотрят как на высланных “преступников”. Никакие словес­ные осуждения выселения не могут принести нам фактическое равен­ство. Такой взгляд на нас со стороны местного населения, да и руководителей, будет сохраняться до тех пор, пока мы находимся здесь. Только возвращение карачаевцев на родину сразу и навсегда положит конец нашему унижению и подобным взглядам.

  1. Карачаевцы ныне разбросаны по территории пяти областей (или трех союзных республик). Это привело к тому, что значительная часть детей, обучаясь в киргизских, казахских или узбекских школах, не знает своего родного языка. Нет школ и письменности на нашем языке. Национальное искусство забыто и не имеет условий для своего разви­тия. Исторические памятники Карачая на Кавказе не охраняются, а кое-где осквернены и разрушены…
  2. Некоторые товарищи ссылаются на сложность и трудность воз­вращения высланных на свои места, опасаясь якобы возможных ка­ких-то недоразумений при этом возвращении. По этому вопросу мы заверяем вас, что приложим все наши усилия для недопущения любых нежелательных актов во взаимоотношениях между нами и нашими соседями, между нами  и теми людьми, которые проживают на терри­тории бывшей Карачаевской автономной области. Для этого у нас хватит сознания и воли. Тем более всем известно, что наш народ в своем подавляющем большинстве мирный и трудолюбивый.

В бывшей Карачаевской автономной области с нами вместе прожи­вали представители и других народов (русские, украинцы, осетины, абазинцы, черкесы, греки и др.). Ни для кого не секрет, что мы жили дружно со всеми этими народами.

Какие же могут быть основания, чтобы сомневаться в том, что в возрожденной Карачаевской автономной области мы не сумеем жить с этими народами еще дружнее?

Некоторые руководящие работники на местах нашего расселения говорят, что мы здесь живем хорошо, что наш язык сходен с киргиз­ским, казахским; что большинство из нас “не желает” уезжать отсюда, что местное население “не желает” с нами расставаться и т.д. На это мы отвечаем, что мы хорошо живем потому, что хорошо трудились и трудимся, а не потому, что нам были созданы какие-то особые блага. Неужели забыли товарищи о том, какими “особыми” благами мы поль­зовались тринадцать лет? На Кавказе мы будем жить лучше, чем здесь, не только морально, но и материально. Пользы же от нас госу­дарству будет не меньше, а больше, чем здесь.

Далее, мы не можем согласиться с исчезновением нашего языка ради сходства с другими языками. Каждому народу дороги два языка: свой родной и русский. Мы думаем, что киргизам дорог киргизский язык, казахам – казахский. Нам также дорог наш карачаевский язык, а русский язык связывает нас со всеми народами нашей большой многоязычной страны.

Мы считаем, что если казахи и киргизы уважают себя как народ, то должны правильно понимать и нас, понимать, что мы, карачаевцы, тоже уважаем себя как народ, свои традиции, обычаи, свою историю.

Мы считаем своим долгом писать и говорить о нашем возвращении на Кавказ через своих представителей до тех пор, пока наш вопрос не будет разрешен положительно. Он принимает особую остроту в насто­ящее время в связи с тем, что началось стихийное возвращение людей на Кавказ. Такое возвращение людей связано с целым рядом больших и малых трудностей и зачастую наталкивается на известные препят­ствия, вытекающие из все еще в определенной форме существующего режимного положения карачаевцев, которым запрещено возвращать­ся в родные места.

Такое возвращение карачаевцев все же наносит им моральное и материальное ущемление, увеличивает и без того немалые и всевоз­можные страдания народа.

Сегодня на местах нашего расселения нас знакомят с Указом Пре­зидиума Верховного Совета СССР от 16 июля 1956 года. Собирают у нас подписи о том, что мы снова не имеем права возвращаться туда, откуда мы высланы неправильно, о том, что мы не имеем права претендовать на возвращение нам незаконно конфискованного у нас иму­щества при выселении.

Мы твердо уверены в том, что Президиум ЦК КПСС снимет с нас все еще сохраняющиеся ограничения, до конца и полностью ликвиди­рует остатки последствий культа личности в нашем вопросе, разрешит нам возвратиться в родные места. Этого желаем мы все, но пока еще не имеем права и возможности для осуществления этого горячего желания. Коммунистов не снимают с партийного учета на местах расселения, беспартийных не прописывают на Кавказе.

По нашему пониманию, эти ограничения несовместимы с принци­пом полной ликвидации последствий культа личности.

В связи с этим мы еще просим Президиум ЦК КПСС об осуществ­лении ряда практических мероприятий по нашему вопросу, а именно:

  1. Предоставить карачаевцам право свободного проживания и пе­редвижения по всей территории страны без исключения, считая и территорию бывшей Карачаевской автономной области. Разрешить им возвращение на прежнюю территорию в Ставропольский край.
  2. Возвращение карачаевцев в Ставропольский край провести ор­ганизованно, оказав необходимую материальную помощь возвращен­цам за счет государства.
  3. Размещение возвращающихся карачаевцев производить плано­во. Оказать государственную помощь в бытовом и трудовом устройстве людей и благоустройстве населенных пунктов.
  4. Восстановить все разрушенные населенные пункты и их карача­евские названия, утвердившиеся исторически, в том числе название карачаевского областного центра г. Микоян-Шахар.
  5. Исходя из нынешних условий территории бывшей Карачаевской автономной области, наряду с расширением существующих колхозов за счет прибывающего карачаевского населения, считать необходи­мым создание ряда новых колхозов и организацию нескольких новых совхозов, преимущественно животноводческого направления. Счита­ем размещение населения произвести в следующем порядке (прилага­ется). Такое размещение нисколько не затрагивает интересы ныне проживающего на карачаевской территории населения.
  6. Размещение возвращающихся карачаевцев производить с уче­том возможности обучения детей на родном языке.
  7. В целях создания благоприятных условий материальной жизни разрешить возвращающимся карачаевцам брать с собой зерно и скот или же предоставить право сдачи зерна, скота и жилых домов колхоз­ников на местах расселения и получения их при возвращении на Кавказ из государственных фондов в соответствующем количестве.
  8. В целях ускорения размещения населения, благоустройства на­ селенных пунктов, строительства жилых домов и общественных зда­ний, считать целесообразным:

а) создание стройтреста в масштабе области с участками в районах,  где будет размещено население; всю строительную работу проводить через эту организацию, обеспечив ее в достаточной степени стройма­териалами и транспортом;

б) для работы в этих стройучастках, бригадах привлечь самих ка­рачаевцев;

в) организовать пункты заготовки лесоматериалов с установкой лесорам на таких местах, как в Учкуланском ущелье, в Тебердинском ущелье, в Архызском ущелье  на базе Даусузского лесозавода, где практиковать изготовление деталей для домов в массовом количестве, изготовление деталей для домов – сборных деревянных и каркасных.

  1. До начала массового возвращения карачаевцев уточнить конк­- ретный контингент, который будет размещен в том или ином населен-­ ном пункте с учетом их желаний.
  2. Для проведения необходимой подготовительной работы и оказания помощи местным органам при организованном выезде карача­евцев из Средней Азии и размещения их на Кавказе создать комиссии содействия с участием самих карачаевцев.
  3. При изучении условий жизни карачаевцев в Средней Азии, учета их желаний, возможностей и условий их размещения на Кавка­зе, при подготовке вопроса о возвращении карачаевцев на Кавказ и при решении этого вопроса привлечь представителей карачаевцев.
  4. Организованное возвращение на Кавказ начать осенью 1956 года и завершить в 1957 году, т.е. по мере подготовки там условий и освоения земли, укомплектования населенных пунктов и колхозов, соблюдая такой же порядок и на местах нынешнего расселения, не вызывая расстройство  или ущемления того или иного хозяйства.
  5. Так как сейчас уже началось стихийное возвращение карача­евцев на Кавказ, в целях недопущения каких-либо недоразумений, начиная от прибытия карачаевских семей и их устройства, разрешить выделить несколько товарищей, которым вменить в обязанность как помощь этим семьям, так и помощь местным органам в поддержании необходимого порядка.
  6. Вплоть до полного и окончательного разрешения вопроса о карачаевцах, о их возвращении, разрешить выделить несколько това­рищей-карачаевцев, освободив их от других работ, для помощи в ор­ганизации связи, информации и разъяснения всем карачаевцам, проживающим в Киргизии, в Казахстане, в Узбекистане, и сбора, а также концентрации всех данных, нужных или требуемых ЦК КПСС.
  7. При возвращении карачаевцев на Кавказ, их размещении там, учесть партийно-комсомольский состав и интеллигенцию из среды карачаевцев, чтобы они были соответственно распределены по всем населенным пунктам.
  8. Разрешить вопрос о возмещении стоимости незаконно конфи­скованного у карачаевцев имущества при их выселении в такой мере, в какой это возможно.
  9. Стоимость проезда возвращающихся  карачаевцев принять за счет государства.
  10. В обобществленное стадо вновь создаваемых колхозов и совхо­зов выделить скот, инвентарь, в частности, за счет тех колхозов и совхозов, где карачаевцы трудились 13 лет и откуда они будут выбы­вать.

                                                Подписи карачаевцев, проживающих

                                              в Киргизии, Казахстане.  1956 г.

                                                         Из архива профессора У.Б.АЛИЕВА

 

                         Из письма коммунистов-карачаевцев

                            в Президиум ЦК КПСС. 1956 год.

 

…Исходя из вышеизложенного, мы просим:

  1. Восстановить Карачаевскую  автономную  область  с центром  в  г. Микоян-Шахар, ныне Клухори, не обидеть наши чувства перед наши­ми братьями и другими народами. Мы убеждены в том, что при ином решении  в будущем нам придется возвращаться к этому вопросу, так не лучше ли решить его сейчас, восстановив нашу автономию.
  2. Мы просим восстановления всей территории Карачая, бывшей до дня выселения карачаевцев, и утвердить в Карачаевской области 4 района:

1) Больше-Карачаевский район с центром в г. Микоян-Шахар, ныне Клухори, в составе сел Учкуланского, Тебердинского ущелий, поселков Курорт Теберда, рудника “Эльбрус”, угольных шахт, селе­ний Мара, Коста Хетагуровское, Новый Карачай, Хумара;

2) Усть-Джегутинский район в существующем составе;

3) Зеленчукский район в существующем положении с передачей ему и  территории Преградненского района;

4) Мало-Карачаевский район с центром в Кисловодске, как было ко дню выселения, с передачей ему всего, что имелось ранее.

Мы просим   Президиум ЦК КПСС  до окончательного утверждения мероприятий о нашем народе провести с нами – коммунистами-кара­чаевцами – совещание в г. Джамбуле с охватом всех коммунистов, проживающих в Киргизии и Казахстане, а также в г. Клухори с охва­том коммунистов, уже переехавших на Кавказ. На проведение этих совещаний можно не расхо-довать средства из кассы ЦК, мы возьмем все расходы на себя. Совещание необходимо, так как мы  считаем обязательным  разъяснить положение и выслушать ваше мнение.

                                                                    Из архива проф. У.Б.АЛИЕВА

 

*   *   *

В конце ноября 1944 года М.А.Суслов, первый секретарь Ставро­польского крайкома ВКП (б) с удовлетворением произнес зловещие, человеконенавистнические слова: “МЫ  ВЫЖИЛИ  КАРАЧАЕВЦЕВ  ИЗ ГОРНЫХ УЩЕЛИЙ. ТЕПЕРЬ НАДО ВЫЖИТЬ ОТСЮДА ИХ ДУХ”…

В феврале 1956 года состоялся XX съезд КПСС. Осенью представи­тели Карачаевской делегации попытались встретиться с М.А.Сусло­вым, членом Президиума ЦК КПСС. Он их не принял, а по телефону сказал: “Не питайте иллюзий. Закон обратной силы не имеет: КАРА­ЧАЕВЦАМ  НИКОГДА  НЕ ПОЗВОЛЯТ ВЕРНУТЬСЯ  НА КАВКАЗ” –   и добавил раздраженно:

“И прекратите, наконец, обращаться в цент­ральные инстанции!”

 

                                                                                       Рассказы свидетелей

 

УКАЗ   ПРЕЗИДИУМА  ВЕРХОВНОГО  СОВЕТА  СССР

 

О преобразовании Черкесской автономной области

в  Карачаево-Черкесскую автономную область

 

В целях создания необходимых условий для национального развития карачаевского народа Президиум Верховного Совета СССР постановляет:

  1. Признать необходимым восстановить национальную авто­номию карачаевского народа.

2.Рекомендовать Президиуму Верховного Совета РСФСР рассмотреть вопрос о преобразовании Черкесской автономной области  в Карачаево-Черкесскую автономную область в составе Ставропольского края РСФСР, установив границы и админист­ративно-территориальное устройство автономной области.

  1. Считать утратившим силу Указ Президиума Верховного Совета СССР от 12 октября 1943 года “О ликвидации Карачаев­ской автономной области и административном устройстве ее территории”  и   ст. 2 Указа от 16 июля 1956 года в части запреще­ния карачаевцам возвращаться на прежнее место жительства.

 

Председатель Президиума Верховного Совета СССР

К. ВОРОШИЛОВ

Секретарь президиума Верховного совета СССР

А. ГОРКИН

                                                                             Москва, Кремль. 9 января 1957 г.

 

____________________________________

 Прим.:  Указ  этот был скрыт  местными властями, в частности, председателем Черкесского облисполкома Кардановым З.К. (1957 г.) от народа и даже от карачаевцев, вошедших в Руководство КЧАО, впервые  он был обнародован 26 февраля 1990 г. на заседании Обще­ства “Джамагат”  (г. Карачаевск).

 

 

 

 

Исмаил БАЙЧОРОВ

 

ЗА ПОЛНУЮ ПРАВДУ

Воспоминания

 

Мне семьдесят лет. Я ровесник Октября. Вместе с народом пережил страшные трагедии в период культа личности, радовался победам. Я внес свою лепту в Победу над фашистской Германией. Хотя и являюсь инвалидом Великой Отечественной Войны, всю сознательную жизнь трудился честно, тружусь и в настоящее время, будучи рабочим ПМК-59 в г. Карачаевске Карачаево-Черкесской автономной области.

С 1940 г. по июль 1943 г. служил в рядах Красной Армии.   Был командиром взвода разведки, командиром стрелковой роты в чине старшего лейтенанта. Дважды тяжело ранен. За отличия в боях на­гражден орденами Отечественной войны первой и второй степени,   рядом боевых медалей.

После демобилизации по ранению и инвалидности работал военруком школы в родном ауле Верхняя Теберда.

2 ноября 1943 года в мой дом ворвался офицер войск НКВД и объявил: на основании приказа Верховного Главнокоманду­ющего тов. Сталина за № 00415 все карачаевцы выселяются. На сборы он дал полчаса. Я – советский офицер в полной военной форме, при погонах, за полчаса был вместе с семьей выслан в Киргизию. Два моих брата Осман и Умар находились на фронте (последний позже погиб). На фронтах сражались все карачаевцы, способные носить оружие. По сути дела были высланы женщины, дети и старики, а также вернув­шиеся из военных госпиталей раненые бойцы.

В Киргизии наша семья – мать и сестры с малолетними детьми – попала в село Садовое Сталинского района Фрунзенской области. Я там трудился на разных должностях в колхозе “Путь к коммунизму” и  трудился добросовестно. Но ко мне, как и ко всем спецпереселенцам, относились предвзято, угнетали физически и морально, оскорбляли человеческое достоинство. Так как в колхозе люди работали фактиче­ски бесплатно, переселенные туда карачаевцы не имели никаких за­пасов продовольствия  и пухли от голода, умирали в большом количестве.  К весне 1944 года погибло  52%  проживавших в Садовом карачаевцев. И так было почти повсюду.

Ужасные картины, когда гибли целые семьи, стоят перед моими глаза-  ми по сей день. Например, в Садовом полностью погибли семьи Ахмата Джуккаева  из  8 человек, Шамиля Бостанова из 12 человек.  Старшему ребенку Бостановых было около 20 лет, а младшему – всего 4 года. Так как трудоспособные мужчины были на фронте, а старики   из-за постоянного недоедания еле двигались, хоронить умерших было некому. Я и еще двое инвалидов войны не успевали их хоронить, тем более, что днем необходимо было быть на работе. Хоронили ночами. Многие  трупы   разлагались. Поскольку переселенные люди продали  все  свои  вещи, не во что было даже завернуть умерших. Мы их клали в могилы в том, в чем они были.

Не могло быть и речи о соблюдении  похоронных обрядов.

Местные власти отказывали нам в медицинской помощи. Больница находилась в Беловодском,  в 6 километрах от нас, но туда спецпере­селен-цам из нашего села попасть было невозможно, так как мы давали подписку о невыезде из села. Вышло постановление Совнаркома СССР за подписью Молотова о строгом наказании спецпе­реселенцев вплоть до тюремного заключения на 20 лет. По этому Постановлению переход  из одного села  в другое без пропуска от спец­комендатуры  карался  как  переход госу-дарственной границы СССР. Если твоя корова перешла границу села и пасется на территории соседнего села, надо было искать русского или киргиза и просить его пригнать корову обратно. Если в соседнем селе умер родственник, нужно было обращаться к спецкоменданту, чтобы он выходатайствовал пропуск через районную, впоследствии – через областную комен­датуру, отделение комитета госбезопасности, а пропуск можно было получить через два-три месяца. Из-за вынужденного нарушения по­добных законов многие мужчины и женщины из числа карачаевцев, а с 1944 года и чеченцев, балкарцев, ингушей лишались свободы.

Спецкомендант и местные начальники издевались над спецпересе­лен-цами как хотели, ибо мы оставались фактически вне закона. Вот несколько примеров. Летом 1944 года сторож колхозного сада в нашем селе застрелил 4-летнюю девочку за то, что она залезла в сад и взяла одно яблоко. Услышав об этом, прибежал туда отец девочки Батдыев Хасанбий. Сторож выстрелил и в него. Тяжело  раненного  Батдыева  хотели  повезти  в  больницу,  но комендант не разрешил выезд за пре­делы территории села. И Хасанбий, настоящий советский патриот, в январе 1943 года сбежавший из-под расстрела гестаповцев в Микоян-Шахаре (ныне Карачаевск), на 16-ый день ранения умер, оставшись без медицинской помощи, став очередной жертвой культа личности,  из-за бессердечия и жестокости местных сталинских холуев. Когда родственники Батдыева пришли в комендатуру и сообщили об этом спецкоменданту, который  вроде  должен   был защищать интересы спецпереселенцев, тот цинично заявил: “Жаль, что сторож  не пере­стрелял вас всех!” Примерно такое же повторилось и в 1945 году, сторож другого сада Шевцов Владимир Свиридович из-за трех яблок, взятых трехлетним мальчиком Батчаевым Хасаном, тяжело ранил его. Три  его  дяди,  в том числе командир тыловой разведки Батчаев  Мудалиф Каракозович, находились на фронте, а с их беззащитным племянником не церемонились, обходились хуже, чем со скотиной. Оба виновных не были привлечены к уголовной ответственности, так как подобные беззакония творились с ведома и поощрения руководст­ва.

Я сам на  себе  испытал, что такое сталинский произвол и беззако­ние,  что такое преследование за принадлежность к карачаевскому народу. Приведу лишь один пример. В один из жарких августовских дней  1947 года в колхоз приехал председатель Сталинского райиспол­кома Омельченко с двумя другими районными начальниками. Они подошли к нам, когда я вместе с тремя грузчиками-чеченцами  в  поте  лица  выгружал груз. Омельченко стал требовать, чтобы мы работали еще быстрее. Я ответил ему: “Куда еще быстрее, мы и так выбились из сил”. Тогда он стал всячески поносить и оскорблять меня, сильно ударил по лицу. Я не умею оставаться  в долгу и тоже ударил его. Хотя местные руководители знали, что я офицер, инвалид Отечественной войны, они не стали защищать справедливость, а прислали за мной работника КГБ, который арестовал меня. Я сказал своим товарищам-грузчикам, что меня увозит какой-то кагэбэшник, потому что бывали случаи, когда люди после таких арестов-увозов бесследно исчезали. Органы КГБ района состряпали на меня дело и сообщили областному и республиканскому начальству о том, что спецпереселенцы состави­ли заговор и напали на председателя райисполкома. Меня держали в тюрьме 40 дней. Только  благодаря  прибывшему из армии брату Осма­ну я не получил обещанные следователем 15 лет тюремного заключе­ния.

Подобных примеров можно привести немало, но, по-моему, и   при­веденных достаточно, чтобы иметь представление о том беззаконии, которое творили Сталин, Молотов, Берия и их приспешники на всех уровнях по отношению к выселенным народам.

Я беспартийный, поэтому, наверное, мне трудно понять, почему руководители нашей партии и правительства в настоящее время, когда объявлена гласность и перестройка, имеется демократия, ничего не говорят о переселении целых народов, об издевательском отношениии к ним, которое он, продолжается по сей день. В газетах и журналах много пишут о массовых политических репрессиях, о реабилитации невинно пострадавших людей в период культа личности. Я очень благодарен авторам этих статей. Но неужели страдания переселенных народов, оболганных и оклеветанных, не заслуживают такого же внимания, как беззакония по отношению к отдельным лицам? Я считаю, что если молчат о таком важнейшем вопросе, выходит, полной правды пока нет.

М.С.Горбачев правильно говорит о том, что нужно очень внимательно относиться  к национальным  чувствам людей, к их националь­ному досто-инству, языку, культуре, истории, так как без этого невозможна подлинная дружба народов. Но его слова плохо слышат «руководители нашей области  и края». Их отношение к карачаевцам, их действия по сути своей мало отличаются от поведения спецкомендан­тов в Киргизии. Как правило, все они говорят с трибуны правильные красивые слова, поучают, как надо работать, призывают к честности,  а на деле…

На деле сеют между народами Карачаево-Черкессии вражду, продолжают клеветать и чернить  карачаевский  народ, несмотря на то, что  его именем названа автономная область и он составляет по численно­сти треть   от всех народов КЧАО. Пышным цветом цветет протекцио­низм. К примеру, нет большего врага своему народу, чем нечистоплотный, беспринципный и трусливый, послушный  холуй  на­чальства – К.Р.Кипкеев. Больше чем никто не клеветал на карача­евцев  как на народ и на отдельных его представителей,   которые  так  или  иначе мешали  ему в его своекорыстных и карьеристских интересах.   Много лет  насаждал  он  взяточничество  в Карачаево-Черкесском пе­динституте, наконец, сняли его с ректорства за развал работы и  –  удостоили за все это пенсией союзного значения. Да еще его сына Руслана так стремительно поднимают по служебной партийно-номен­клатурной лестнице, что и не уследишь за ним. А многие образованные и способные, честные и достойные карачаевцы остаются не у дел, затираются, а порой и преследуются.

Самое распространенное обвинение карачаевцам – в национализ­ме.

Это глубоко неверно. По натуре своей карачаевцы традиционно, исторически очень интернациональны и гостеприимны. Издавна они принимали в свою среду людей  из  самых  разных  национальностей.  Я хорошо помню:  в голодный 1933 год карачаевцы спасли от смерти сотни русских, черкесских, абазинских, ногайских семей. Накануне и в годы Великой Отечественной войны карачаевские семьи усыновляли и удочеряли детей-сирот без разбора национальностей, в том числе из Нижнетебердинского детского дома.  В период немецкой оккупации они прятали в своих домах евреев, коммунистов, партизан, спасали воинов Красной Армии, хотя прекрасно знали, что за это фашисты расстреливают. Например, Халамлиевы Шамаил и Фердоус, имевшие  10 детей, все пять месяцев оккупации прятали в своем доме трех сестер-евреек.

В нашем народе много интернациональных семей. Моя жена – рус­ская, наш сын женат на черкешенке, растет внук. Мой брат Осман тоже женат на русской…

Злонамеренное лживое толкование истории нашего народа, посто­янное оскорбление  национального  достоинства  карачаевцев  вызывает законное возмущение народа. А местное руководство, говоря красивые слова о дружбе народов, беспрерывно организует клевету на наш на­род. Особенно отличается этим многолетний секретарь нашего обкома У.Е.Темиров…

Я считаю, чтобы перестройка шла быстрыми темпами, необходимо освободиться от тех руководителей, которые ей мешают, и на их место выдвинуть честных и достойных людей, которые могли бы со знанием дела и с уважением к национальному достоинству народов области решать те грандиозные, поистине революционные задачи, которые поставило перед нами время и сама жизнь.

                                                                                                   Карачаевск, 1988

 

Сослан БАЙЧОРОВ

 

МАМАЛЫГА

 

Ах, куда нам от памяти деться?

Вот уже седина на висках,

А мое босоногое детство

Вновь меня окликает в горах.

Память-память, нелегкая ноша.

Прикрываю устало глаза –

И под солнцем у нашего коша

На траве серебрится роса.

Память-память, волшебная книга.

В коше брат с поварешкой в руке,

И кипит в чугунке мамалыга

На овечьем густом молоке.

Треск поленьев да пламени блики,

Есть мука и очаг наш хорош.

Сладким паром густой мамалыги

Наполняется старенький кош.

И уже я по тропке знакомой

Вдоль покатого склона бегу,

Чтоб умыться водой родниковой,

И вернувшись подсесть к чугунку.

Блики пламени помню на стенах,

Помню радость – сейчас поедим!

Но врываются двое военных

И кивают на дверь – Выходи!

И погнали по склону, по полю,

Лишь барашек заблеял нам вслед.

Пятый год миновал мне в ту пору,

Брату было одиннадцать лет.

Но кому там какая забота,

Всюду ружья да звезды погон.

Окрестили врагами народа –

И загнали в холодный вагон».

Память-память, волшебная книга.

Все больней мне смотреть сквозь года,

Как кипит в чугунке мамалыга,

Что не съели мы с братом тогда.

 

                                    Перевод с карачаевского Игоря ЛЯПИНА

 

 

                              Светлана АЛИЕВА

 

ЗАПАХ ФИАЛКИ

Воспоминания

 

Не знаю, что это было.

Внезапно и в самых неожиданных местах – в морозный и в жаркий день на улице, посреди урока в классе, врываясь в глубокий сон по ночам – меня словно бы окутывало свежим душистым облаком. По­мнится, я замирала, стараясь продлить, упрочнить легкое, всегда ми­молетное дуновение, потом тщетно искала его источник. Душа рвалась и тосковала, требовала ясности, и я назвала-обозначила его как запах фиалки.

Фиалки во Фрунзе и его окрестностях не росли.

Веснами город украшался огромными букетами буйно цветущих деревьев. Предгорья за Шанхаем, вольным поселком за железнодо­рожной линией, сплошь покрывались пламенеющими желтыми и алы­ми тюльпанами. Мы тащили их домой охапками. За отцветшими тюльпанами строго по расписанию летних месяцев золотились лаки­рованные лютики, зазывно фиолетился репейник, резвился много­цветный вьюнок и дикий горошек, да из густой травы мерцали пронзительно голубые незабудочки. Земля была щедра на цветы и краски, лишь фиалки на ней не росли.

Лесная фиалка помнилась смутно, поселившись где-то в подсозна­нии. Образ ее, расплывчатый и благоуханный, рождался из рассказов родителей о далекой и прекрасной родине – Кавказе. Он существовал в моем младен-ческом прошлом, таинственный Кавказ, недоступный для меня и моих родителей. Отнятый у нас. Запретный.

Страшная это штука – запрет. Лишение человека свободы, естест­венного права на независимое волеизъявление. Уничтожение в нем с раннего детства уверенности в своем праве. Кому-то  почему-то  мож­но, а ему  почему-то нельзя. Какими создавало нас, детей разнообразно репрессированных, время? Какими словами воспроизвести, передать те чувства и мысли, которые кипят в сердце и голове растущего чело­века, обвиненного без вины, посаженного в клетку ограничений? Ка­кой – в тисках запретов – формируется его душа? По собственному желанию человек может сутками, месяцами сидеть в комнате и не испытывать необходимости выйти из нее, но стоит его запереть, как мир за окном начнет притягивать его неодолимо.

Папины сказки о Кавказе наполняли меня чувством непреходящей тоски. Земля там ласковая и благодатная… По берегам чистых и звон­ких бурливых рек на склонах холмов растут густые леса из диких яблонь и груш, ореховых и кизиловых кустарников. В ущельях – ги­гантские ели и сосны, чинары и… А фиалки – фиалки появляются с первой весенней травой, и я (подумать только – я!) собирала их на склонах Машука и еще в сказочном Нальчикском лесопарке.

Кавказ был вечной неутихающей болью, недостижимой мечтой, волшебной сказкой, неприкасаемой тайной.

Говорить о Кавказе – неосознанно, но твердо знала я – было нельзя. Стыдно было говорить, что ты родилась на  Кавказе  и принадлежишь к преступному народу – карачаевцам. И не становилось легче от того, что не только карачаевский народ был плохой нацией, а еще и балкар­цы, ингуши, чеченцы… “Бандиты” – называли их попросту в обиходе. И не только в обиходе. Помню, как наш большой, умный и, разумеет­ся, всесильный 33-летний папа, пряча от нас слезы, с отчаянием гово­рил, листая очередной том Большой советской энциклопедии: “Нет, вы только подумайте, – “клоп” нашел свое место в энциклопедии, а целый народ, прославленный русскими классиками, “карачаевцы”, – нет! Понимаете, не существует в природе и  на Земле народа – карача­евцев!”

Еще шла война, и даже я, дошкольница, понимала, как непрости­тельно преступление этих народов и того, к которому принадлежала я, – они были официально объявлены предателями. Мой папа – преда­тель, моя русская мама – предательница, мои дядья – майор и старший лейтенант, раненные на фронте, папин друг дядя Кайсын Кулиев, наперебой с папой до утра читающий стихи по-балкарски и по-рус­ски… Он тоже воевал и появился во Фрунзе, хоть и без погон, но в военной форме. И еще были папины друзья,  в ладно пригнанных офицерских военных формах без погон, с орденами и медалями, до­брые и приветливые. И, как я теперь понимаю, совсем еще молодые. Я-то знала, что они не были предателями, но почему-то считались предателями и были вместе со мной наказаны отлучением от леген­дарного Кавказа.

Это была одна жизнь – стихи и рассказы папы и его друзей дома, и совсем другая – в школе. И я была разной – дома и в школе. Разорван­ность души до поры сглаживалась внезапным и мимолетным погруже­нием в душистое облако – запах фиалки.

Детство было переполнено дорогами и бездомностью. Я не помни­ла, как собирала фиалки, – их вытеснили из памяти длинные хвосты грязно-белых бинтов, которые волочились за бредущими раненными красноармейцами. Когда началась война, они шли и шли мимо нашего дома, заходили во двор, мама и соседки делали им перевязки, поили, кормили, о чем-то взволнованно говорили. Брат изумлял взрослых способностью отличить по гудению наши  и фашистские самолеты – если малыш нырял под крыльцо или залезал под кровать, значит, летел фашист, и надо было спасаться от бомбы. До сих пор помню большую светлую комнату в Нальчике с развевающимися на окнах кружевными занавесками, накрытый обеденный стол, тарелки с недо­еденным супом, аккуратно застеленные кровати, – мы уходили нена­долго, а оказалось – на года, забрав папины рукописи и книги, фотографии и по смене одежды.

Во дворе нас ждала телега и запряжен­ная в нее лошадь по кличке Машка.

Какие долгие и страшные были дороги эвакуации! Сначала в горах. С одной стороны отвесная горная круча, с другой – пропасть с шумли­вой рекой  в темной глубине, а на откосах остатки от сорвавшихся вниз с дороги: вещи, колеса, тележные борта, раздувшиеся трупы лошадей и белые, объеденные птицами скелеты. Пугающе светились гнилушки на прилавках, непонятные звуки в ночи таили в себе неведомую опас­ность, брыкалась Машка, которую, как выяснилось, наш папа, моло­дой ученый, не так запрягал. И люди, люди, люди – пешком, на телегах, на машинах. С детьми и без детей. Налегке и под узлами.

В Тбилиси мы долго жили в длинных полупустых вагонах на запас­ных путях. Потом – на пристани в Баку. С трудом сели на пароход. На море силь-но штормило, и я узнала, что существует морская болезнь. В Красноводске не было воды и очень хотелось пить. Санитарные поезда, раненые, перепол-ненные вагоны, долгая жизнь на вокзальной площади в Самарканде, где кучились такие же беженцы, как мы. От кучи к куче непрерывной цепочкой ползли крупные вши. Дети – и мы с ними – били их камнями, топтали, но они все ползли-ползли. Рано утром нас будил громкий голос из репродуктора на столбе, родители слушали последнюю сводку Совинформбюро, и папа шел за газетой и искать работу.

С вокзала мы попали в кишлак. Нас поселили в старой бане – остовы двух железных кроватей накрыли досками, разложили на них вещи, над ними соорудили из двух листов фанеры навес, – здесь мы спали, ели, спасались от потоков воды с потолка и под ногами. Запомнились нескончаемые дожди и время от времени гулкие сотрясения – где-то намокала и заваливалась глинобитная крыша.

В кишлачной школе папа учил детей русскому языку, мама корми­ла нас затирухой – заваренной в воде мукой.

Странное явление – память. Почему, как выбирается из десятка мелочей одна, говорящая о многом, откладывающаяся в характер?  Помню длинные тоскливые вечера ожидания папы из школы. Чадит коптилка, хочется есть, но без папы мы не едим, и только ему мама помимо затирухи выдает корочку хлеба: мы знаем, что папа болен и потому не на фронте, и потому ему надо отдать хлеб, и мы безропотно и, главное, ничуть не желая этого хлеба, его отдаем и уверяем напе­регонки с мамой, что мы уже ели. Помню, как он стоит согнувшись возле углубления в стене и торопливо докуривает ежевечернюю папи­роску, а на нее с потолка капает. Кап – папироска гаснет, папа вновь прикуривает ее от коптилки, затягивается, кап – и папироска снова гаснет. Наконец, папа бросает ее, залезает в нашу нору под фанеру и говорит маме о том, какие мы счастливые. Мама  пугается, а он объяс­няет:  в  кишлаке арестовали заведующего хлебным ларьком. Он про­давал и обменивал предназначенный эвакуированным хлеб на базаре, а нам говорил, что хлеб  не доставляют. У жулика нашли пачки денег, кучи чужих вещей, золотых изделий. “Представляешь, – говорил папа маме, а мы,  несмышленыши, слушали и запомнили на всю последую­щую жизнь: – как он дрожал от страха днем и ночью, сторожа и  приумножая этот хлам. Все чепуха, ерунда, так себе, между прочим –  деньги, ценности и тому подобное, – говорил папа, – главное – чистая совесть и чтобы душа была открыта людям…”

Таким же дождливым  зимним  вечером  папа  пришел и сказал,  что немцев из Нальчика выгнали. Вскоре его вызвали в Кабардино-Бал­карию на работу, и мы – в Нальчике. Наша квартира занята другими людьми, вещей нет, мы снимаем угол, потом комнату. Мама долго лежит в больнице, потом появляется, и мы с братом  учим ее ходить. Маму – учим – ходить! Очень смешно.

Среди  ночи  просыпаюсь от яркого света. В комнате чужие дяди, военные. В дверях стоит красноармеец с винтовкой, пересекающей вход. Дядя за столом что-то пишет, потом папа обнимает маму, целует нас и уходит. Слышно, как от дома отъезжает машина. Мама сидит неподвижно и мы собираемся зареветь, когда дверь распахивается и влетает разъяренная  квартирная  хозяйка. «Предатели! – кричит она.-Бандиты проклятые, убирайтесь вон!» Она швыряет наши пожитки, толкает маму, и в темной предрассветный час мы оказываемся на улице возле вещей, сброшенных кучей. Дело привычное, но с нами нет папы, и мама жалеет, что мы не уехали с ним – пусть за город, расстреляли бы вместе… Откуда-то в меня летит ком земли, больно бьет в спину,  из-за ограды слышится ненавидящий голос: “Предатели, пре­дательское отродье, убирайтесь отсюда!”…

Да, еще до приезда во Фрунзе я уже знала, что мы почему-то предатели.

До письма от папы и его вызова мы живем у такой же, как мама, русской жены горца-“предателя”, воевавшего на фронте. Была еще одна долгая дорога в поезде, с пересадками, вокзалами, толчеей, раз­ухабистыми и душеразди-рающими песнями безногих инвалидов на низких платформах-колясках, с пронзительными воплями трофей­ных немецких губных гармоник, большими темными громкоговорите­лями на столбах… Пока глубокой ночью мы не приехали во Фрунзе, где нас встретил папа. Привел домой –  в комнату институтского обще­жития. Там стояла кровать, стол и портрет Пушкина на стене. В ней мы прожили четырнадцать лет.

Третья средняя женская школа была не то чтобы привилегирован­ная, но чем-то приметная, нынче сказали бы – престижная. Она раз­мещалась в двухэтажном сером здании наискосок от Дома правительства в устье улицы Кирова, вливающейся во Фрунзенскую “Красную” площадь. Ходить по этой площади, помнится, запреща­лось. Рядом в сквере, напротив и лицом к Дому правительства, на высоком постаменте стояла каменная фигура Сталина. То ли от своей территориальной близости к Дому правительства и Сталину, то ли в школе учились дочки ответработников, не могу сказать достоверно, но имелась у родительниц, а потом и у дочек претензия на исключитель­ность. Узнав о появлении в первом классе дочери спецпереселенца, дружный родительский комитет потребовал изъятия из школы столь неподходящего для их дочек общества. Получив отказ, мамы не велели Дочкам со мной водиться.

Дети есть дети. Они ведут себя и высказываются с предельной жестокой откровенностью. Озорная и компанейская в ареале роди­тельского жилья,  я попала под недружелюбный прицел одноклассниц, Ровности не было – между мной и одноклассницами наблюдались приливы и отливы отчужденности, но взаимная настороженность оставалась все десять лет моей учебы в школе и сохранилась на всю жизнь. Я немела в неприязненном окружении. Школа сковывала меня, мое живое воображение стыло от непонимания и обиды, я тупо внимала объяснениям учителей и молчала. Только в третьем классе открыла-осознала секрет чтения и счета. Начальную школу закончи­ла на тройки, а с пятого стала отвечать уроки  письменно. В школьной характе-ристике, полученной мной вместе с аттестатом зрелости, гово­рилось, в частности, что “девочка письменной речью владеет лучше, чем  устной”.

Как я теперь понимаю, у меня было что-то вроде логоневроза, боязни или неспособности говорить в недружелюбной и незнакомой обстановке. Только уехав из Фрунзе, я обрела речь, но и теперь, бывает, впадаю в при-ступы немоты и косноязычия, когда чувствую враждебность человека и аудитории. До сих пор не могу преодолеть сложившегося в школьные годы рефлекса ущербности, неправомочно­сти, неравноправности моего “преда-тельского”, “плохого” националь­ного происхождения…

Было бы несправедлво помнить о школе и своем классе только это – заданную неприязненность одноклассниц, которых я помню и люб­лю, как любишь детство и юность. Но навсегда осталась со мной обида на  нево-стребованность моей любви – мне так всегда хотелось быть вместе с  ними, а я была отдельно. Теперь я понимаю, – иначе быть не могло, моя внутренняя жизнь шла другими маршрутами: они были свободны, – я узница, они были незапятнанными гражданами своей родины, – я с пятном предательства, они были девочками первого сорта, – я  второго. Они не теряли своей родины, для них она была естественна, как дыхание, которого не замечаешь в состоянии нормы, здоровья. Во мне чувство родины и жажда свободы родились едва ли не раньше самосознания.

Все годы своей учебы в школе я чувствовала, а теперь понимаю и  с великой признательностью вспоминаю особое к себе отношение со стороны учителей, начиная с директрисы школы Веры Петровны Пушкиной. С той минуты, как одна из родительниц потребовала уб­рать меня из школы, а Вера Петровна  воспротивилась, она  взяла  меня  под свое крыло.  Незаметно, ненавязчиво она следила за мной и при­крывала травмированную девочку от репрессивных мер. Как бережны и чутки были мои дорогие учителя! Большинство из них являлись представителями той самой прекраснодушной русской интеллигенции, которая шла в народ с просветительскими целями, самозабвенно отдавалась работе милосердия, подготовила и вела революцию, утвер­ждая ее порушенные почти с самого начала после победы  ВКП(б)  идеалы негласными и повседневными делами. Вера Петровна Пушкина училась и дружила с сестрами Фрунзе. Старенькая Елена Ивановна, учительница начальной школы, была выслана из Ленинграда в связи с убийством Кирова. У Лидии Ивановны Коваленской, говорили был репрессирован сын… С признательностью вспоминаю «бабу Олю» – бестужевку, учительницу физики Ольгу Ильиничну, математика Алексея Александровича Михайлова, обожаемую всем классом учительницу литературы Веру Викторовну Красикову… Вне школы тоже были учителя – многонациональная фрунзенская интел­лигенция, с которой мы так или иначе соприкасались, своим образом жизни, поведением, примером воспитывала во мне человеческое до­стоинство.

Во Фрунзе в годы моего детства и юности сосредоточилась – не по своей воле, как я поняла гораздо позже, – интеллигенция, попавшая в те или иные конфликтные отношения со сталинской администрацией. Здесь были сосланные по социальному и национальному признакам – политические, спецпереселенцы, “космополиты”, врачи, профессо­ра… Кого здесь только не было!  Жилось, думаю, не так уж и плохо, – Киргизия была приветлива, терпима и гостеприимна. Не последнюю роль в этом играла ее отдаленность от центра…

Мне трудно судить, как мое взросление выглядело внешне. Вероят­но, девочка как девочка из интеллигентной семьи, застенчивая, мол­чаливая, мечтательная, порывистая, предпочитает одиночество, держится особняком… Все мы внешне, когда растем, примерно одина­ковы. Моя задача – раскрыть внутреннее движение характера, причи­ны его формирования.

Помнится постоянное недовольство собой.

Больше всего на свете хотелось быть хорошей – отлично учиться, не сердить родителей и учителей, дружить с одноклассницами. Но это мне никак не удава­лось.

Меня болезненно ранило малейшее напоминание о моей “вине” -принадлежности к репрессированному народу. Один из своих ранних рассказов я посвятила драке девочки с мальчишкой-обидчиком. Рас­сказ писался в конце 50-х годов, и я не могла указать причину драки. Теперь можно бы поразмышлять и о том, почему в конце 50-х, после XX съезда партии, после реабилитации кавказских народов и возвра­щения их на родину все-таки нельзя было указать причину обиды. Еще был силен страх перед разглашением “тайны”? Пожалуй. Слишком глубоко еще сидело внедренное в нас за эти годы чувство несуществущей вины? И это было. Было много неизвестного, не укладывающеся в рамки общепринятого, положенного, одобряемого фарисейства. Многое  сдерживало, а обида, как незажитая рана, требовала лечения. Так  написался рассказа “Галка” – в публикации обычная детская драка – мальчишка дразнил, а девочка его за это отлупила. В жизни было по-другому.

Я пришла из школы и отгуливала положенный час. Была зима, я чинно ходила по тротуару и тихо возмущалась: безропотный Сережка Виноградов, живший в подвальной комнатке нашего общежития вдво­ем с мамой, уборщицей, катал на санках нашего ровесника Максутку. Максутка сидел развалившись на санках и  понукал-покрикивал, а Сережка старался, вез его, спотыкаясь и оскальзываясь. Мне очень не нравилось поведение Максутки, но больше – Сережки: “И чего слуша­ется? Дурак,  дал бы ему раза, ишь раскомандовался”. Возмущалась, но не вмешивалась – как раз в тот день я окончательно решила начать новую жизнь и  поэтому благонравно отвора-чивалась, строила планы. Между тем Максутке надоело Сережкино послу-шание, катание на санках, и он переключился на меня. “Эй, ты, – заорал он,- бандитское отродье! Ходит, как порядочная, карачай-чай-чай! Ну-ка, скажи, как твой отец нас немцам продавал? Карачайка паршивая!” И все в таком духе. Я не выдержала. Я отложила правильную жизнь на будущее. Я коло-тила Максутку, вымещая на нем все накопившиеся обиды. Рядом прыгал от восторга Сережка, приговаривая “так его, дай ему!”. Выва­ляв Максутку в снегу, я наподдала Сережке за рабское поведение и помчалась домой.  Я рыдала и каялась, – мне хотелось любви, а меня ненавидели, никого не трогала, – а меня обвиняли, обижали, вынуж­дали драться.

Мне было лет десять-одиннадцать.

Меня  приводило  в отчаяние,  что все  кругом – дети  и  взрослые обви-няли нас, меня в самом страшном – предательстве. В быту и официально.

30 октября мой класс и меня вместе со всеми принимали в комсо­мол.

Как это происходило в школе, – уже не помню, а вот прием в райкоме комсомола запечатлелся в памяти на всю жизнь. Нас там собрали много девочек и мальчиков  из  разных школ. В комнату, где заседало бюро райкома   комсомола,  вызывали по одному.

Меня по списку – одной из первых – расспросили, велели подождать.   Все входили и выходили с тёмнокрасными книжечками в руках, сча­стливые убегали домой. Наконец, я осталась одна. Выглянул из ком­наты бюро парень, сказал: “Все? А – ты, Алиева!” – и скрылся. Я сижу, жду. Догадываюсь, меня не приняли, и не могу в это поверить. Поче­му? Учусь хорошо. Поведение – нормальное. Общественное поручение – стенгазета – выполняю. За обитыми дверями тихое гудение разгово­ров. За окном сгустились сумерки, зажглись фонари. Входная, с улицы дверь открывается,  и  входит  растревоженный папа…

Комсомольский билет мне вручили дней десять спустя. Что это были для меня эти  десять дней!  Райком комсомола запрашивал ЦК ЛКСМ Киргизии, а послед­ний – Москву, можно ли  принять  в  комсомол  дочь спецпереселенца.

Кончался 1949 год.

А  в феврале 1950 года за мной пришел милиционер. Ничто не предвещало чрезвычайных событий, – просто стук в дверь, она отворилась  и на пороге возникла фигура в милицейской форме. Тогда я впервые полностью услышала свое имя: «Здесь проживает Светлана Умаровна Алиева? – спросил милиционер, сверившись с бумажкой, и, получив подтверждение, сказал коротко и непреклонно: – Следуйте за мной!”. Я растерянно оглянулась на маму, судорожно соображая, что и где чего натворила. Ничего криминального не вспоминалось.

Пасмурный февральский день клонился к вечеру. Шли мы молча, – впереди милиционер, затем я и рядом со мной с потемневшим лицом мама. Шли недолго – свернули за угол налево, на Первомайскую, пересекли улицу Токтогула и метров через тридцать-сорок оказались у входа в небольшой одноэтажный дом – комендатуру. В длинном коридоре на стульях у стен необщительно сидели люди – мужчины и женщины. В одном из них я узнала Петра Андреевича, студента пе­динститута, проходящего у нас практику. Юные девицы женской шко­лы крайне редко встречались с молодыми людьми и с практикантами кокетничали напропалую, дерзили, насмешни-чали – самоутверждались. Здесь же я не столько поняла и даже не почувство­вала, а каким-то инстинктом, что ли, сообразила, что узнавать мне его нельзя, не нужно. Я успела поймать его удивленный взгляд, до того, как он отвер-нулся. Сделал вид, что не видит, не знает. Прошла за милиционером, опустилась на указанный им стул. Замерла. Рядом мама. Тяжкое молчание висело над нами. Сидящие в коридоре были собраны единой «виной», но – и это неосознаваемо страшило – существо­вали врозь, каждый здесь был за себя, отвечал только за себя, спасал только себя.

В кабинете, куда меня вызвали, за массивным письменным столом сидел высокий худенький и совсем юный лейтенантик со светлым хохолком над выразительными голубыми глазами. Он взглянул на меня и залился краской. Это было удивительное и смешное зрелище: мальчик тщился быть строгим и солидным соответственно месту, но натура пересиливала, он видел проис-ходящее непредвзятыми еще гла­зами и краснел отчаянно, до слез. Подозре-ваю – подростки, особливо женского полу, тонкие бестии. Я мгновенно все усекла – и то, что я симпатична ему, и то, что, по-видимому, он ожидал другого, и то, –  поняла значительно позже, но ощутила тогда же – что ему приходится  выполнять  смехотворное,  неправое поручение. Страх мой испарился, я села и уставилась на него, наслаждаясь его смущением. Пряча глаза, мальчик повинул ко мне типографски отпечатанный лист, ручку и буркнул:

– Ознакомьтесь и подпишите.

Это было постановление-обвинение о спецпереселении карачаевцев, утвержденное Сталиным и Молотовым, – своеобразная форма признания персональной вины нижеподписавшегося. Я внимательно все прочитала и спокойно отодвинула листок:

– Не подпишу. Я никого не предавала.

– Подпишите, – он придвинул листок ко мне, не поднимая глаза   по-прежнему красный.

– Нет, – отодвинула я листок и спокойно пояснила. – Вы понимаете, что все это не может быть правдой. Даже смешно. Как я могла предать свою родину фашистам, если даже не была в оккупации? Да если бы и была, –    мне в пору оккупации Нальчика было четыре года. Когда и что я могла предать?

– Вы должны подписать, – лейтенант, казалось, сгорит, помалиновел, подвигая мне лист обратно.

– Должна? Ничего подобного, – я вспомнила молодогвардейцев и была так же спокойна и тверда. –  Никогда не подпишу, – повторила я, отодвигая лист и независимо поднимаясь. – Я комсомолка и я не пре­дательница.

Я чувствовала себя хозяйкой положения, стоя у стола напротив растерянно поднявшегося вслед за мной лейтенанта. Люто красный, глядя в стол и двигая ко мне бумагу, он бубнил: “подпишите”. А я, отодвигая лист к нему, твердила свое “нет!”.

И тут в кабинет вошел пожилой, коренастый, с ежиком темно-се­рых волос, с кирпичного цвета лицом майор. Он выслал лейтенанта из кабинета, велел мне сесть, молча просмотрел лежавшие на столе бу­маги, открыл сейф, что-то взял, что-то положил, закрыл его и оборо­тился ко мне. Глянул на меня, на  лист «признания вины», подвинул его ко мне,  кинул коротко:

– Подпиши.

Это был не мальчик-лейтенант,  а  взрослый, которых я была при­учена слушаться, но я ответила столь же коротко и непреклонно:

– Не подпишу.

Этот дядька смотрел на меня тяжелым, неподвижным взглядом, мне стало страшно, но я, отгоняя страх, решила пояснить свой невеж­ливый отказ:

– Я – комсомолка…

Бац кулаком по столу,  и впервые в жизни я услышала – грубый,  подлый многоэтажный мат, из которого уловила, что я такая-то и такая, бандитское отродье  и еще хуже, а в конце точкой: «подпишите!»

Оглушенная  и  потрясенная я пискнула свое “нет!” и  получила вторую удвоенную порцию воспитательных определений. В  заключе­ние  второго спича майор сказал, придвинув ко мне обвинительное постановление  и ручку:

– Не уйдешь отсюда, пока не подпишешь!

И вышел за дверь. Повер­нул в замке ключ.

До сих пор стоит перед глазами – небольшая,   даже тесная комната. Массивный  письменный  двухтумбовый  стол,  на  столе  мраморный   чер­нильный прибор,  лист с обвинением, за столом  стул, рядом с ним железный сейф. Позади меня запертая дверь, справа  небольшое  окно,   забранное решеткой. Решетка – широкие железные полосы в косую клетку.  За окном – увидела я – медленно падают, кружатся  крупные мохнатые  хлопья снега. Февральского снега. И тут я обнару­жила, что руки у меня трясутся,  а по щекам ручьем текут слезы. Я удивилась – вовсе не была плаксивой, скорее наоборот, а здесь я  не могла никак остановить поток слез, и руки тряслись  и тряслись. Это меня отвлекло, –  понимание и осознание происходящего пришло зна­чительно позже, а тогда с отчаянной попыткой справиться с собой входило в меня нечто, уничтожающее возможность доказать свою правоту и этому майору с темно-серыми, дыбом стоящими волосами, и этому краснощекому мальчику-лейтенанту, за которым чувствова­лась сила сильнее его самого.

Но самое страшное, которое я тогда инстинктивно не пускала в сознание, было полное и абсолютное одиночество перед этой неумоли­мой силой. Молодогвардейцы? Но они противостояли фашистам, вра­гам, за ними была родина, советская страна, советские люди! А почему я должна сопротив-ляться? Кому? Ведь не врагам – своим? Кто – свои? Кто – враги? Где я? С кем? Против кого? Никто, ни мама, ни всесиль­ный и умный папа не могли мне ответить и меня защитить. И мне действительно не было выхода из этой тесной комнаты с письменным столом, сейфом и двумя стульями, с окном, за решеткой которого на воле (!) падал такой красивый, крупный и, наверное, прохладный фев­ральский снег…

Дома я билась в истерике. Успокаивая меня, папа сказал: “…но ты же любишь меня?”. Эти слова высушили мои слезы, и я рассмеялась:«Любовь? Что такое любовь? О чем ты, папа, говоришь? Какая любовь? Где она? Какое она имеет значение – любовь? Что она может – любовь?!»

Мне было 14 лет.

Сегодня, много лет спустя я пытаюсь представить себе, что пере­живали мои родители, что думали и чувствовали они, обезоруженные, обессиленные. Ведь были совсем молодыми – не дожили и до сорока,  а уже  побывали  во врагах народа, состояли в предателях родины,   смотрели на моральное избиение любимой дочери  и не могли ее защитить, не могли спасти ее душу от надругательства.

Не помню, что было после моего посещения комендатуры.  Студент-практикант  Петр Андреевич, немец по национальности, дал в школе еще несколько уроков по физике и исчез, ни словом, ни жестом не выдав моей тайны. Я хранила от сверстниц обе – его и мою. Кажется, подписав обвинение я должна была являться в комендатуру еженедельно, но мама распи­сывалась за меня, – ей доверили расписываться за несовершеннолет­нюю дочь.

Однако помню, что мама, сломив возражения – и страх? – папы, написала письмо Сталину. В нем она сообщала, что является русской, а ее почему-то вместе с карачаевцами, балкарцами, ингушами и че­ченцами поставили на спецучет. Она считает это неправильным, про­сит дорогого Иосифа Виссарио-новича вмешаться и снять ее с учета.

Ответ пришел осенью. Маму вызвали в городской отдел НКВД. За сутки до указанного времени явки она произвела в наших двух ком­натках генеральную уборку, провернула большую стирку, успела все высушить и перегладить, наварила борща впрок, нажарила огромное количество котлет, попутно рассказывая мне, как жить и что делать без нее, собрала в узелок смену личного белья и ушла. Вернулся с работы папа, молча сел за пись-менный стол, закрыл лицо руками и замер. Притихли и мы с братом. Мама пришла через два часа. Молча, с какой-то свирепостью швырнула на кровать узелок со сменой белья, села за стол, аппетитно пообедала и – расхохоталась.

Ее встретили уважительно. Приветливая женщина, рассказала ма­ма, сообщила, что ей поручили передать гражданке Алиевой ответ от товарища Сталина. Маме объяснили, что она – жена карачаевца и имеет от него двух детей. Ее поставили на учет по общему постанов­лению относительно этой нации. Ее тут же снимут со спецучета, если она расторгнет брак с карачаев-цем и заберет от него детей. Никакие другие соображения и варианты не подходят. Муж виновен – потому что он карачаевец, ведь это так понятно.

Вслед за мамой туда же и, видимо, к той же женщине вызвали меня.

Не помню ее облика – что-то мягкое, приветливое, располагающее к доверию, дружественное. Она предупредила меня, что через два года мне надо брать паспорт. Если я возьму национальность своего отца, – быть мне до конца дней своих на спецучете, а если матери, –  буду свободна,  смогу поехать учиться в Москву и куда захочу. Заворожен­ная и замороченная, я написала под ее диктовку заявление – на чье имя и  какой текст, – не помню, но там говорилось, что я, понимая страшную вину карачаевцев перед родиной и Сталиным, отрекаюсь от этого народа-предателя, отрекаюсь от своего отца-карачаевца и про­шу выписать мне паспорт с национальностью “русская”…

Долго ли хранятся архивы? Существует ли еще эта бумажка, которой не устоявшимся детским почерком записано мое отречение  от любимого отца и его народа, – мой вечный позор, мой непреходящий стыд? Брату моему повезло – он родился на два года позже меня, а паспорт взял через четыре…

Мне было 15 лет. Как мне хотелось быть вместе с одноклассницами  в их первых девичьих заботах, волнениях и радостях, но к моему логоневрозу прибавились слезы ручьем по малейшему волнению, у меня заметно дрожали руки, и поделать с этим я ничего не могла. Уроки я отвечала письменно, но ни устно, ни письменно не могла излагать Конституцию СССР – с трудом, чтобы не портить аттестат зрелости, пересдала ее в 10-м классе. Уходя в чтение, как в другой, светлый и подлинный мир, набираясь силы и веры в мимолетных дуновениях запаха фиалки, я была сторонней наблюдательницей их жизни, я никак не могла переступить невидимую границу, разделяю­щую меня с моими сверстницами. Читала Льва Толстого – особенно занималась самосовершенствованием, беспощадно судила себя, съеда­ла самоанализом. Научилась скрывать свои мысли, чувства, обузды­вать желания. Я сознавала себя слабым и малодушным, недостойным уважения ничтожеством. Я не хотела, но стала предательницей, – я предала отца, себя, народ, который не знала, Кавказ. Я не могла никому помочь, никого спасти. Вдруг узнавалось, что смешливая, добрейшая студентка, карачаевка Соня, самовольно уехала на Кав­каз, была там поймана и без суда и следствия посажена на 25 лет.

Папа вдруг пришел расстроенный, – единственная его племянница, рыжая зеленоглазая Лейла выходит замуж, а даже познакомиться с ее жени­хом он не может: не имеет права выезда. Здесь горечь была давняя – мать Лейлы в 20-е годы выдали замуж  за случайного человека, спасая от репрессий, она умерла через десять лет, оставив трех сирот. Дела семейные так тесно переплетались у нас с делами строительства ста­линского социализма, что трудно было расплести, разделить, – колесо истории рвало шкуру, в клочья разносило души.

В наш  открытый  для  всех  гостеприимный  дом  приходило много разного народу. Кроме друзей, – папины студенты и мамины заказчи­цы,   трех хрупких, одетых в темное студенток-заочниц папа, помнит­ся, особенно приветил и, подозвав меня – 12-13-летнюю, сказал:

– Запомни, дочка, это внучки русского писателя Бестужева-Марлинского. Считается, что он погиб. На самом деле он перешел к карачаевцам, женился и основал карачаевскую фамилию Бестужевых…

Только и запомнилось. Где они, эти внучки?  Кто и когда найдет время проследить путь Александра Бестужева в Карачай и его жизнь вместе с этим вольнолюбивым народом?

Приходили спецпереселенцы: немцы, датчане, шведки… Помню  двух красивых белокурых девушек-близнецов. Отец их был швед, мать – русская. Получая паспорта, девушки разделились: одна записалась русской, другая – шведкой. Русская сестра была свободна, шведка стояла на спецучете. Они смеялись. Менялись паспортами, – благо  были на одно лицо.

Национальный  вопрос стоял остро, резал насмерть, вызывал  у меня недоумение абсурдностью суждений и государственных решений. Па­па в сердцах возражал на мамины требования учить детей карачаев­скому языку: “Зачем им язык несуществующего народа? Лишняя травма!”, – а по ночам писал научную грамматику карачаево-балкар­ского языка.  Он вел в педин-ституте курсы общего языкознания и современного русского языка. В те времена у студентов-заочников литфака на экзаменах и зачетах проводились диктанты, за них вы­ставлялись оценки. Помню, явился к нам домой  разъя-ренный студент-заочник, кричал при нас, детях, на отца:  как он, нацмен, да к тому же спецпереселенец посмел поставить ему, русскому, за диктант неуд? Не ему, нацмену, учить его, русского, русскому языку, и он на него напишет, куда следует. И написал… Отец давал мне уроки выдержки и мужества. Никогда  ни  на кого не повысил голоса, не ответил на оскорбление оскорблением…

Весна во Фрунзе начиналась точно первого марта. Остались в фев­рале холода и пасмурность, веял теплый ветерок, поднималось и сине­ло небо, ласково улыбалось солнце. Дни стояли светлые, веселые, – ничто в них не подтверждало трагедию, о которой вещало радио: внезапно смертельно заболел Сталин. ЗАБОЛЕЛ СТАЛИН? Это каза­лось невероятным! Он был вечно, и ему была уготована вечность, незыблемость. Нам об этом говорили с утра до вечера, мы об этом беспрестанно пели, мы клялись его именем, шли в бой, побеждали… И вдруг СТАЛИН!.. ЗАБОЛЕЛ? Разве божество имеет человеческие слабости?   Неужели,  как все люди,  может  простудиться, заболеть? Немыслимо!   Неужели Сталин  –  вкралась в голову неприличная мысль – даже имеет потребность ходить в туалет? Сталин!?  Впечатле­ние – равное тому, словно бы чихнула его исполинская  каменная статуя в сквере рядом со школой.

Именно так. Я, пятнадцатилетняя восьмиклассница, успевшая по­видать и пережить, была тем не менее воспитана и сформирована идеалисткой. И не только я… Все мы  были разновозрастными детьми своего времени, и не верю я тому, кто  сегодня уверяет, что уже тогда он – она все понимали…

В школе обычным порядком шли уроки, но учителя и мы,   учащие­ся, затаились в ожидании вестей о здоровье Бессмертного. 5 марта,   ярким весенним солнечным днем, среди  урока  математики  дверь  в  класс распахнулась, и в проеме встала учительница истории и Консти­туции СССР Анна Васильевна – комиссар в сером шевиотовом костюме. Явление было понятно без слов – класс дружно зарыдал (и я вместе со всеми) и повалил в коридор, во двор.

В сквере, у памятника Сталину из нас, учениц 3-й средней женской школы, было организовано круглосуточное (!) дежурство. Длинные очереди людей с цветами и без цветов шли к памятнику, обходили вокруг него, отдавали долг Великому Отцу и Заботнику, –  и я вместе со всеми!  Весь постамент был завален цветами, венками, еловыми ветками. Обойдя вокруг памятника, люди собирались на площади. Кажется, все население города сбежалось на площадь перед Домом правительства, стояло в рыданиях и ожидании, – и я вместе со всеми. Дом правительства безмолвствовал, слепо отсвечивая оконными стек­лами.

Что запомнилось ощущением той поры? Люди были объединены, казалось, одним чувством, одним порывом, они были вместе и – врозь. Многоликий,  не определившийся  страх  витал над всеми. Освободив­шись

От  дежурства  у памятника Сталину, я  протискивалась  сквозь  толпу плачущих, вздыхающих, горестно восклицающих людей. И вдруг услышала отклик на вопль какой-то женщины – “Миленький, да родной ты наш, Иосиф Виссарионович, как же мы теперь будем без тебя? Кто нам скажет, как жить, что делать?”, – твердый мужской голос резко оборвал плач словом “партия!”. Я оглянулась,  хмурый худоща­вый мужчина в поношенном плаще и кепке повторил громко: “Стали­на нет, – партия есть!”.

Потрясена была не только я – услышавшие смолкли.  Мгновение – и вокруг мужчины образовалась пустота. Никто ничего не сказал, не ответил, ничего не предпринял, но на  всякий  случай  все  отошли  в  сторонку.

Этот момент перевернул меня. Пробудил. Разрушил застенки сознания. Освободил его.  В самом деле, так просто – умер Сталин: ОДИН умер, но партия, ПАРТИЯ осталась… Тут же память подбросила загнанные в самые глубины души не однажды слышанные неуважительные суждения о Сталине. Сердитое – моей малограмотной тетки: “Чертов рябэха, все ему кровушки мало!”   И возмущенное – дочери царского генерала, интеллигентнейшей Натальи Леонидовны Магер: “Какой он военный!?  Генералиссимус? Смешно! Невежда и бездарь, типичный тиран!”

Партия? А что такое – партия? Мой папа – член партии, но он же -предатель. Вспыхивающие вопросы пугали, – я не осмеливалась их задавать никому. Я боялась. И чем старше становилась, тем осознан­нее боялась… Всю жизнь избавляюсь от страха и не могу вычерпать его…

По радио звучали те же речи, только в них сменилось имя – вместо “товарищ Сталин” так же пафосно произносилось “товарищ Мален­ков”. Вместо “Иосиф Виссарионович” – “Георгий Максимилианович”, а однажды диктор без запинки оговорился: “Георгий Виссарионович”…

Не знаю, что, как  где было, но  Фрунзе очнулся и завольнодумствовал быстро, сказалась протестантская природа согнанной сюда со всех концов страны  по  разным   причинам  многонациональной  интеллигенции.  У партии, оставшейся без единодержавного святого лика, обнаружились голоса и лица, послышались иные речи…

– Смотри, фиалка, – сказал папа, осторожно раздвигая палкой траву. Сердце ёкнуло, я присела. Фиолетовый глазок на тоненьком стебельке застенчиво выглянул из зеленой травы. Затаив дыхание, я сорвала его, поднесла к лицу. Повеяло тонким нежным ароматом, – но не тем, моим, таинственным запахом, который спасал меня от неверия и тоски. Все было на Кавказе таким, как рассказывали родители, – и Машук, и Горячая гора, и Орел, собравшийся взлететь, и просторный Нальчикский лесопарк с дикими грушами и яблонями. Увидела я и полюбила Тебердинскую долину, где теперь покоится мой отец, вос­петый Лермонтовым Джамагат, домбайские сосны и ледники, голубые реки вокруг двуглавого Эльбруса…

Красива и благодатна земля Кав­каза, и живут на ней красивые и гордые люди, но разве не красива ставшая мне родной – и не только мне – земля Киргизии?   Ее снежные горы и быстрые реки, ее цветы и неповторимый Иссык-Куль?   Что мне роднее, – не знаю.

Растут на Кавказе фиалки, но пахнут они по-другому… Где же она, отнятая у меня  во младенчестве родина, пристанище моей души?

                                                                                                         Москва, 1988

 

 

                                Билал ЛАЙПАНОВ

 

ПЯТЬ БРАТЬЕВ

 

Грозная весть его позвала в дорогу, –

Ушел на фронт – с друзьями старался в ногу.

Согбенным старцем, вопросительным знаком

Осталась валяться его коса среди луга,

Осталась его долина с неубранным злаком,

Осталась с его ребенком родная подруга.

 

“Как будет жить в лихолетье моя сторонка?”

О детях, о стариках он думал на марше…

А через месяц к ним пришла похоронка:

В самом первом бою погиб самый старший.

 

Второй заслужил Звезду Героя Союза, –

Был бесстрашен, как лев, – несгибаемая порода…

Но сердце не выдержало обрушившегося груза:

Умер второго ноября сорок третьего года .

 

Третий, казалось, взобрался на мирный берег,

Не оглянулся, в счастье свое поверил,

Но счастье его споткнулось, прошло стороною, –

В День Победы был унесен войною…

 

Четвертый брат на протезах с войны вернулся.

С высылкой не смирился и не согнулся.

За что обрел победитель судьбу такую?

Умер вдали от дома, по долине своей тоскуя.

 

Пятый войну закончил живым-невредимым.

В изгнании затосковал по горам родимым…

Самый младший из братьев – горяч и зелен –

Вслух осудил он ссылку, – и был расстрелян.

 

Старик сыновей оплакивал вместе с женою –

Сыновей, убитых войной и судьбой иною.

Остался единственный внук – от старшего сына,

Его приняла назад родная долина.

 

Внуку в наследство от них осталось немало:

От стариков – коран и черкеска;

наборный пояс отца;

От дядей – уздечка, ножны от дорогого кинжала,

Камешек из Кубани, рисунок Эльбруса –

рисунок младшего, гордеца,

И все их горькие годы –

надежды, мечты, невзгоды, –

И годы, что братья не прожили, –

за пределами несвободы.

 

                           Перевод с карачаевского Марка ВАТАГИНА

 

                                            Исмаил АЛИЕВ

 

ШЛЕЙФ  БЕД  И  СТРАДАНИЙ

Заметки  о  “карачаевском вопросе”

 

Каждый  раз, когда говорится о сталинской   “мудрой национальной политике”, когда перечисляются народы, подвергшиеся беспрецендентному переселению с родных мест, сжимается сердце: это и о твоем народе говорят. О твоем отце, о твоей матери, о твоей непреходящей боли. За этими  народа-ми по необыкновенно ёмкому и точному опре­делению Чингиза Айтматова и доныне тянется горестный  “шлейф бед и страданий”.

Что же это за шлейф? Где его истоки? Из  чего соткан и чем питается  в наши  дни?  Что  сегодня  волнует меня,  человека   вполне  благополуч­ной судьбы,  родившегося  после  войны,  выросшего в спокой­ное  “застойное” время, не видевшего и сотой доли тех тягот, испытаний и унижений, которые выпали на долю отцов и дедов? Этот шлейф, который  тянется от начала века и  уже успел  приклеится  не только к нам, но и к  внукам наших победонос­ных и униженных отцов, ветеранов войны и труда, инвалидов, старей­ших коммунистов. Об этом шлейфе – речь.

Я – сын карачаевского народа, того самого, который Лев Толстой в свое время выделил как народ, “отличающийся своей верностью, кра­сотой и храбростью”.  А  парижский  журнал “Мусульманин” в 1910 году  опублико-вал очерк молодого карачаевца Ислама Хубиева, ставшего позднее писате-лем  с псевдонимом Ислам Карачайлы, который писал: “Если у наших горцев отсутствуют знания чисто научные, зато у них в высшей мере развит культ воспи­тания, между тем, как к этому важнейшему вопросу только-только приближается наикультурнейшая Европа…”.

Испокон веков карачаевцы живут в красивейших горах Северо-За­падно-го  Главного Кавказского хребта. Их отчие земли – Теберда, Домбай, Архыз, Махар, Западное Приэльбрусье  всемирно известны. И думается иногда:  не эта ли красота гор и их природные богатства стали причиной тех неисчисли-мых бедствий, которые выпали на долю наро­да?

В  самом  деле,  еше в 1915 году  в  Российском   журнале  “Природа” обсуждался вопрос о необходимости (?) “очистить” эти прекрасные места от “диких туземцев” и соорудить здесь дачи и санатории для российской “белой косточки”.  Еще раньше, как известно, российские  цари  сулили  своим грузинским собратьям весь Северный Кавказ до Ростова-на-Дону. Не здесь ли коренится болевой и сегодня для карачаевцев, балкарцев, чеченцев, ингушей вопрос “За что?!”?

Совершим небольшой исторический экскурс,  ведь в сущ­ности широкому читателю ничего или почти ничего неизвестно о моем народе.

Свой в высшей степени интересный, написанный  с огромной  симпа­тией, этнографический портрет карачаевского народа  выдающийся русский ученый-ориенталист 19 века,  академик Г.Ю.Клапрот заключает словами: “Вообще  можно  с полным  правом  сказать,  что  карачаевцы – самый культурный народ Кавказа, и что по мягкости нравов они превосходят своих соседей».   «В целом можно сказать с полным  основанием,  что они (карачаевцы)  относятся  к  числу  наиболее   цивилизованных  народов Кавказа и  что, благодаря  своему мягкому нраву, они оказывают цивили-зующее действие на своих соседей…”, –  вторит академику генерал русской армии И.Ф.Бларамберг. “Однажды присягнув русскому царю, карачаевцы были  вполне  верны данной присяге… В награду за верность карачаевцам высочайше  была  дарована земля  в пределах теперешнего Карачая…”, – пишет русский иссле­дователь В.М.Сысоев. “Под влиянием таких героев, как Карча и Камгут, карачаевцы прослыли честнейшими из всех горских племен. Основной закон их нравственного кодекса – уважение к старшим”. Это – из статьи русского этнографа Г.Рукавишникова, опубликованной в 1901 году. Такова  всеобщая  позитивная тональность суждений о наро­де всех зарубеж-ных  и  русских  исследователей  Кавказа,  знакомых с дореволюционным Карачаем.

Военный администратор Карачая (1860 – 1880) генерал Николай Григорьевич Петрусевич, член Русского Географического общества, в совершенстве изучил язык, знал обычаи и традиции народа. К Петрусевичу горцы  шли  как к высшему авторитету – не по положению, по признанию.

Это он построил первую в наших краях больницу (она и ныне работает), светскую  школу,  виртуозно  провел  среди  народа ре­форму по отмене крепостного права, “выбил” новые земли и дал воз­можность безземельным крестьянам основать  новые  аулы.  Когда в 1880 году он  был  убит  в Туркестане за тысячи километров от Карачая, карачаевцы по собственной инициативе и на собственные деньги со­вместно с казаками организовали экспедицию в Туркестан,  привезли  прах  Петрусевича  и  похоронили его  на своей земле. Имя Н.Г.Петрусевича (Зукгу-Прустоп) и поныне популярно в народе. Завидная  участь русского дворянина, интеллигента, ученого.

Так  вот Н.Петру­севич не раз говаривал о том, что красота и богатство гор Карачая  были  и  долго  будут  источником бед народных…

Что же  после  революции, которую Карачай принял как свою?  Если и были  колебания, то спровоцированные  либо  неумными  действиями советских  руководителей,  либо  прямым  давлением  и  террором  контр­революции.

Известный советский поэт Николай Асеев писал : “Карачаевцы полны внутреннего благородства, сосредоточенной сдержанности. Это прекрасные сильные люди, пасущие свои стада на склонах альпийских лугов, умеющие видеть и наблюдать, сравнивать и оценивать”. Невоз­можно без глубокого волнения читать письмо известного советского врача-окулиста, профессора С.В.Очаповского, почетного гражданина Карачая (и такое было) жителям аула Учкулан, опубликованное в газете “Горская жизнь” в 1926 году. Вот последние строки этого пись­ма: “Перед отъездом из Карачая, перед разлукой, может быть, на долгое время, мне так хотелось внутренне поклониться ему. У под­ножья Эльбруса я ощутил все величие чуткой души Карачаевского народа…” (В письме слово “Карачаевского” – с большой буквы …).

Карачаевцы  как народ стали известны европейскому читателю срав-нительно  поздно – начиная с 16 века, благодаря запискам и пуб­ликациям русских и  зарубежных  ученых, путешественников, писате­лей, государ-ственных деятелей. И вот что поразительно: за почти полтысячелетие до наших дней  негативных высказываний об этом народе –  ничтожное количество  и  почти  все  они  принадлежат… пар­тийным и советским функционерам  позднейшего  времени. Причем,  в зависимости  от конъ-юнктуры, их  высказывания  занимают  весь диапа­зон  характеристик  от “истинных патриотов своей страны” до “врагов”, “изменников”, “тунеядцев”, “дебоширов” ,  «бандитов»  и т.д.

На бочку меда, как известно, достаточно ложки дегтя. И дегтем этим мое поколение по горло сыто…

Итак, ко времени  Октябрьской  революции  Карачай имел более чем похвальную репутацию. Во всех, без исключения, источниках подчер­кива-ется удивительное трудолюбие карачаевцев. Они дали миру ке­фир, айран, карачаевскую царственную овцу (и ныне в Париже существует ресторан “Карачаевская овца”, а в парадное меню английского королевского двора вписано  «седло карачаевского барашка»), карачаевскую породу ло­шадей – незаменимых в горах, карачаевские бурки, войлочные  башлыки и шляпы, числившиеся сре­ди лучших на Кавказе…

Первые политические беды Карачая начались в конце августа 1920 года с так называемой экспедиции Черемухина, исчерпывающие све­дения о которой приводит Умар Алиев в своей книге “Карачай” (1927 год). Черемухин, особо  уполномоченный  реввоенсовета  9-ой армии решил “проучить”  контрреволюционные  казачьи  станицы и прежде  всего – Кардоникскую и осетинское село Георгие-Осетинское (ныне Коста- Хетагурово). В приказе-воззвании, подписанном Черемухиным, говорилось о необходимости выселения жителей станицы и села в степи Ставрополья.

Для реализации этой задачи, а также активиза­ции борьбы с бандами бело-гвардейского полковника Хвостикова, ору­довавшими  и  на территории Карачая, Черемухин направился с небольшим отрядом и обозом оружия в Карачай, где намеревался создать отряды. Карачаевцы не возражали против создания отрядов, однако к идее поголовного выселения казаков и осетин отнеслись  без  всякого энтузиазма. Эта медлительность  взбесила особо-уполномочен­ного. Человек, не знакомый с горскими обычаями и традици-ями, он в своем  выступлении  публично  оскорбил стариков,  публично расстре­лял двух ни в чем не повинных осетин, гостивших в карачаевских семьях. Это вызвало недовольство населения. Ошибки Черемухина были тотчас и  весьма  умело  использованы  белогвардейцами.  Их  ла­зутчики информировали Черемухина о приближении  якобы крупных белогвардейских сил. Не утруждая себя проверкой сведений, Черемухин спешно поки-нул  ущелья  Большого  Карачая.  Тотчас провокаторы пустили слух, что Черемухин по пути расстрелял карачаевских пар­ней, ушедших с ним. Воспользовавшись всеобщим волнением, бело­гвардейцы подняли мятеж и, бросившись вслед за отрядом Черемухина, состоявшим из  30 всадников и стольких же пехотинцев, разгромили его. Черемухин  и  группа  бойцов, уцелевших после боя, бежали в сторону станицы Баталпашинской,  ныне Черкесск. Этот  горе-военачальник  был, вероятно,  первым,  кто от лица советской вла­сти “заклеймил” карачаевский народ   как  “народ-изменник”.    Так впервые политическая и  профессиональная несостоятельность одного человека принесла страдание целому народу, набросила тень на его доброе имя. Но с каким грустным постоянством это повторялось в дальнейшем и повторяется  доныне!  Кстати,  позднее   незадачливый   “полководец”, который  успел-таки  “в отместку”  сжечь аул Джегута, был по решению военного трибунала расстрелян  как паникер и дезер­тир.

“Черемухинский инцидент” был вскоре улажен. Более того, вопрос об экономическом  и  политическом  положении  в Карачае  по   инициа­тиве В.И.Ленина был обсужден в Политбюро, где  было принято решение об оказании Карачаю всесторонней помощи.

Карачай тоже не остался в стороне от забот страны. Так, только в голод-ном 1921 году трудящиеся Карачая организовали “Обоз жизни”,  отправив в Поволжье 1500 пудов хлеба, 2000 пудов кукурузы, более 400 голов крупного рогатого скота и 13000 овец. Сегодня мало кому известно, что в лютую зиму этого  года  знаменитый  парк  в Кисловод­ске – центре Карачаевского национального округа, был спасен от полной вырубки на дрова именно карачаевцами  по  инициативе их лидера Умара Алиева.

Вскоре, опять же по инициативе и при поддержке Ленина, была установ-лена Карачаевская автономия с центром в Кисловодске. Народ с энтузиазмом – неподдельным  и небывалым – стал строить новую жизнь.  Разорительный плуг коллективизации  жестоко  прошелся по карачаевским аулам. Молва о тогдашнем произволе и бесчинствах поныне живет в народе. Прав Ю.Черни-ченко, но не до конца: выселен­ные в 1943 году карачаевцы ехали не только по  следам  раскулаченных  русских крестьян – они  ехали также по следам своих ранее высланных соплеменников-“лишенцев”. Нам трудно судить в какой  мере  коллек­тивизация подорвала экономику Карачая и ее главную отрасль – жи­вотноводство. Как бы там ни было, благодаря именно трудовому героизму людей (карачаевцы  извечно пасли и пасут свои стада, косят сено там,  где  совершают свои спортивные подвиги туристы и альпини­сты)   в предвоенные годы в маленькой автономной области  поголовье  скота пре-вышало поголовье  нынешней КЧАО  в “застойные” годы.

Именно  на  предвоенные годы  приходятся  вершины  расцвета   кара­чаевской национальной культуры, литературы, искусства, непре­взойденные поныне. В 1937-38 годы беспощадно был вырублен цвет народа – его интеллигенция.

Когда  грянула  война, 80-тысячный  народ  послал  на  неё  15 тысяч своих сыновей, еще 2 тысячи  работали  в трудармиях.  По свидетельст­ву инструктора  орготдела ЦК КПСС   т.Михайлова, “с ненавистным врагом воевал каждый пятый карачаевец…”.  9 тысяч парней не верну­лись с войны,  до конца  выполнив  свой  воинский  долг. Невосполнимая для маленького народа потеря. О работе в тылу можно судить хотя бы по тому, что только трудящиеся  Малокарачаевского  района  собрали  на строительство двух  авиаэскадрилий – “Красный Карачай” и “Кол­хозник Карачая” 2,5 млн. рублей, что было отмечено Сталиным в специальном приветствии. Миллионы рублей были внесены безвоз­мездно в фонд обороны, сотни тысяч теплых вещей и других подарков бойцам отправлено на фронт. Выступая на 8-ой краевой партконфе­ренции, первый секретарь Ставропольского крайкома М.Суслов до небес возносил патриотизм карачаевцев.

Но фашисты  пришли  на Кавказ. В  задачу  Суслова  тогда  первого секретаря Ставропольского крайкома  ВКП(б) входили как эвакуация населе­ния и материальных  ресурсов, так  и  организация  партизанского дви­жения. По публикациям,  документам  из  местных  архивов  нетрудно увидеть, что секретарь крайкома ни с одной из этих задач не справил­ся.

Угроза  оккупации  Ставрополья  была очевидной уже в июле 1942 года:  перед  фашистами  практически  не было боеспособных армейских частей! 27 июля было принято постановление бюро крайкома об эва­куации материальных  средств  и  скота. 1 августа – очередное постанов­ление об эвакуации  из  “некоторых  районов  края  населения,   продовольствия, оборудования,  сырья,  материалов”.  Ни Карачаев­ская,  ни Черкесская автономные области в число “некоторых районов” не входили. 3 августа гитлеровцы  заняли  Ставрополь. Авиация   врага парализовала дороги. Крайком крепко опоздал с эвакуацией народно­го хозяйства,  эвакуация населения   фактически  не  была организована, зато был эвакуирован в Хасавюрт аппарат  крайкома,  сам же Суслов   предпочел   перебраться подальше,  в г.Кизляр.

Теперь о  наиболее для “карачаевского вопроса”  важном  –  о парти­занском движении. План организации партизанского движения в крае был разработан  и  утвержден  крайкомом  22 июля 1942 года. Однако,  если допустить, что в условиях всеобщей суматохи в течение двух недель можно было  подготовить кадровую  организацию  отрядов, то  подготовить  материально-продовольственные базы, продумать  систему  снабжения партизан было нереально. Наиболее  целесообразным  представлялось действие партизан в лесах и ущельях Карачая, ибо в степи не особенно развернешься. Уже в первые  дни  вторжения  фашистов  практически  все  партизанские базы, устроенные в горах вблизи дорог, оказались в руках врага. Движение было раздроблено, связи между отдельными частями и руководством – краевым штабом, расположенном в … Киз­ляре, отстоящем на 500 км от наших мест, тем более за  линией  фронта  не было, а самое главное –  не было  боеприпасов,  продуктов питания – главным образом хлеба.  Трагедия партизан состояла еще в  том, что  они  действовали  не  в глубоком тылу врага, а практически на передовой, каковой  была  ли­ния Главного Кавказского Хребта: шли упорные бои за перевалы. Кстати, краевой штаб партизанского движения во главе с Сусловым, роль которого до сих пор у нас превозносят, был  создан  30 ноября 1942 года,   накануне  решительного  наступления Красной Армии по всему Северному Кавказу. Как видим, будущий “серый кардинал”  был  вир­туозом  конъюнктуры:  он  вовремя  умел “задвигаться”   и  “выдвигаться”.  Зажатые в мешки ущелий, изолированные друг от друга и от руководства,  не имеющие боеприпасов и  продовольствия,  отсеченные  от насе­ленных пунктов и  выдавленные  неприятелем  к самой передовой, ввиду наступающей,  суровой  в горах зимы,  партизанские отряды ока­зались в бедственном положении. Партизанское движение держалось исключительно на личном мужестве партизан, их командиров и помо­щи местного населения. В сложившейся  ситуации  самое  логичное было – пробиться к регулярным частям  Красной  Армии, что и было сделано.

Не   имея понятия о том, как обстоят дела у Западной группы пар­тизан (в горах Карачая), Суслов 31 декабря 1942 года издает “Приказ 12 начальника краевого штаба партизанского движения об активизации  борьбы  партизанских отрядов в Карачае и Черкесии”. Увы,  проявлять, как было приказано, “присущую советским партизанам сметку, беззаветную смелость, от­вагу и мужество” было некому.  В Карачае  уже месяц  как  не было ни одного партизанского отряда. Другая, Восточная группа партизан в степных районах края частью была  уничтожена фашистами, а частью – слилась с Красной Армией. Суслов, однако, продолжал “руководить” партизанским движением: раз создан аппарат,  он должен работать…

Руководитель краевого штаба не любил искушать судьбу: если первый секретарь  соседнего  Краснодарского края с автоматом в руках освобождал свой город, то М.Суслов  торжественно  въехал в   Ворошиловск      (ныне – Ставрополь) 22 января 1943 года, спустя день после освобождения города. Надо отдать должное  расторопности  секретаря-начальника:   ведь путь от Кизляра до Ставрополя не  близкий – около 700 километров…

Партизанское движение в крае и области подвергнуто тщательно­му научному анализу по материалам краевого и областного архивов, книгам, газетным публикациям. Работа эта представляет самостоя­тельный интерес. Замечу только, что можно  удивляться  мажорному  тону авторов книги “Партизанский заслон”  А.Попутько и В.Гнеушева.  Особенно  в  части выпячивания  “руководящей”,  “живи­тельной”  роли  Суслова.  Авторов даже немножко жаль:  они  писали и переписывали  книгу при жизни, и, надо полагать, под контролем “серого кардинала”.

На одном из первых же заседаний крайкома в освобожденной сто­лице края Суслов стал декларировать мнимые успехи партизанского движения. На свое несчастье  на этом заседании оказался бывший секретарь райкома, бывший руководитель разведгруппы Южного  штаба Мудалиф Батчаев, в период оккупации находившийся непос­редственно на Западном Кавказе в зоне  драматически  сложившегося партизанского движения. Он возразил Суслову в том духе, что успехи – мнимые, движение не было организовано, обеспечено материально и потому, по существу, провалено. Это возражение стоило М.Батчаеву ареста и десяти лет тюрьмы  –   у Суслова была твердая рука, к тому же он с самого начала играл в лотерею беспроигрышную: состоялось  дви­жение – честь и хвала начальнику штаба,  не состоялось – виновато местное население, оно не поддержало.

Судьба  послала  Суслову еще один “подарок”. При   попытке  устано­-вить связь с соседним партизанским отрядом в Теберде в руки немцев попал начальник штаба Западной группы партизан, зам. начальника УНКВД  края подполковник Унух Кочкаров – тоже карачаевец. После пыток (и ныне живы свидетели публичных истязаний привязанного колючей проволокой к столбу Кочкарова в ст. Зеленчукской), ничего от него не добившись, немцы решили переправить его в Кисловодск. Однако по  пути  на  горной  лесной дороге У.Кочкарову удалось бежать. Он снова установил контакт с рассеянными по лесам партизанами (не могу не привести деталь: когда после многодневных скитаний по лесам  он, наконец, смог тайно зайти к знакомым и попытался переобуться – кожа  отслаивалась  на разбитых ногах. Унух,  однако, боясь навлечь на друзей беду, меньше чем через час покинул приютивший его дом). После  освобождения  Карачая  Кочкаров с группой сподвижников при­ступил к восстановлению органов советской власти на местах. Вскоре, однако, он был арестован сотрудниками НКВД, ему предъявили обви­нение в измене и без долгих церемоний расстреляли.

Драматическая эта история с видимой целевой установкой утвер­дить именно  версию  измены  Кочкарова и  взвалить на него ответствен­ность за провал партизанского движения  в регионе изложена все в той же книге Попутько и Гнеушева. Авторы не утруждают себя  даже элементарным логическим   анализом  ситуации,  у них задача другая  –  очернить, свалив на него очевидную вину Суслова.   Их моральные  издержки  вполне  понятны:  для  обоснования  измены  под­полковника НКВД,  который  отличался,  как  вынуждены  признать авторы, незау­рядными  личными  качествами, отлично  знал горы, организовывал успешные партизанские действия  и  –  вдруг, незадолго до нашей побе­ды на Кавказе решил перейти на сторону фашистов, – им пришлось перетасовать и  переврать немало фактов.  Один из них – А.Попутько  стал  ныне  признанным   популяризатором  бериевских фальсификаций  и  фабрикаций  “нужных” документов. А дело Кочкарова, между тем, до сих пор закрыто, захоронено в архивах КГБ. С чего бы это?

Следующим “подарком”, угодным и Суслову и Берии, был, несом­ненно, так называемый  “карачаевский  политический  бандитизм”,   термин, отлитый в столь чеканную форму уже в 70-80 годы. Он-то и  явился тем главным   спасательным  кругом,  который  удержал  на плаву начавшего тонуть  горе-руководителя  краевого  партизанского  движения. Сталин шутить не любил, а в шутках проявлял известное однообразие…

Вес­ной 1943 года, спустя 4 месяца  после  освобождения  Ставрополья,  из Москвы прибыла “генеральская комиссия” во главе с заместителем Берия Серовым, целью которой было,  в частности, изучение  причин неэффектив-ности  партиизанского движения  в крае. Причина  была  изо­бретена: много-численные   банды в Карачае.

Почему  именно  в Карачае, а не в Черкесии, например?

Потому что именно в горах Карачая дислоцировались партизан­ские отряды  и  всего края, и Черкесии, и  самого  Карачая. Надо  сказать, мы имеем  здесь  любопытную  ситуацию:  сошлись, соединились  интересы Суслова (спасти живот), Берии  и Сталина. У последних, как  теперь стало известно,  были более  “благородные” намерения –  расширить Грузию за   счет Северного Кавказа. Когда “расширение” произошло и  был издан Указ Президиума Верховного Совета Грузинской ССР  от  4 ноября  1944  года    об  аннексии  Карачая,  газета “Гантиади” – орган Тебердинского райкома КП(б) Грузии писала:  “К Грузинской  Советской  Социали­стической  Республике  присоединен  вновь  образованный Тебердинский район с центром

в г. Микояни… За  освобождение  от  фашисткой  тирании  и  господства   мы   обязаны великому Сталину и его лучшему боевому соратнику т. Л.П.Берия…”   Что же, благодарить было за что…

Мы  понимаем,  когда  на элементарное уважение к живым бойцам и на память погибших плевали бериевские приспешники.  Но когда за ними и  вместе  с ними  их память  оскверняют,  выставляя солдат и командиров Красной Армии в дурацком, несостоятельном виде, ны­нешние перепевалы бериевских фальшивок  Попутько,  Христинин, Гнеушев, Авксентьев   и прочие, но ни  один из них не   назовет  хоть одну фами­лию убитых «бандитами-карачаевцами» солдата  или офицера,  или укажет место их захоронения. Сотни ведь человек погребены, по потверждениям этих авторов,   в одной яме!  Мы, кажется, насмотрелись на приписки всех сортов. Но можно ли вообразить более циничную приписку, чем приписка якобы убитых собственных солдат?

Истину не скроешь.  Она отражена в архивах МО СССР,  в публикациях  Х.М.Ибрагимбейли,  О.Л. Опрышко,  свидетельствах очевидцев:  через  Учкулан  за  весь период  отступления  Красной Армии    прошло около 200 воинов. Ни  один  из  них не пострадал,  более того, местное  население – карачаевцы! –  позаботилось  об  их  пище,  экипировке,  выделило вьючных животных и проводников. Отряд благополучно дошел до Махарского перевала,  который  защищал  совместно с подошедшими из Грузии частями.  Повторяю: до сих пор живы те, кто  все  это  видел собственными глазами и так или иначе помогал бойцам.

По другим  бериевским обвинениям  можно “узнать”,  что на терри­тории  Карачая орудовало до 65 (!) политических банд, общей  числен­ностью до 4000 человек, имевших много вооружения. Это вполне дает повод заговорить о народе-изменнике.  Вранье?  Фальшив­ка? Без  сомнения!  Но кто  станет,  кто посмеет перепроверять  информацию бериевского ведомства? Ведь казалось,  все бренно и ничтожно в мире, и только Берия и его ведомство всесильны и вечны. И со всей  очевидностью  несокрушимы. Ведь и сегодня их “перепевалы” выдают за доказательства бериевские “компроматы”…

И вот ведь что поражает: на почвенной карте Северного Кавказа, подготовленной АН СССР в Ленинграде до войны и изданной в Казани в конце 1941 года – город Микоян-Шахар – столица Карачаевской автономной области уже назван Клухори. А ведь  официально он стал называться с 1945 по 1957 год. Еще удивительнее:  в изданной АН СССР  в 1988 году  “Истории народов Северного Кавказа…”  на всех картах стоит – Клухори…  Что это? Издевка или головотяпство со взло­мом?

Еще  одно, не  сработавшее  тогда,  в 1943-м,   но самое,    пожалуй, гнусное  обвинение карачаевцев  в убийстве группы эвакуированных детей в районе аула Нижняя Теберда. Дети, по свидетельству чекиста М.Тарасенко, работавшего тогда  старшим  оперполномоченным  НКВД  Карачаев­ской области, были уничтожены  фашистами, о чем он же опуб­ликовал в 1967 году очерк  в областной газете КЧАО “Ленинское знамя” (“ЛЗ”). Но в 1943  году  возникла  необходимость приписать это злодейство местным жителям. Задумано – сделано. 12 жителей аула были арестованы, вывезены за 200 км  в Ставрополь и с пристрастием  допрошены. Методы,   использовавшиеся тогда в НКВД для “выбива­ния”  показаний, сегодня общеизвестны. Но тогда  только двое, не выдержав пыток, “признались”  в убийстве  детей.  Версия,  однако,  не прошла.Даже сталинский суд не решился осудить арестованных по  предъяв­ленному  обвинению. Не  прошла  тогда,  но выплыла спустя тридцать лет. Выплыла и… заработала. В Нижней Теберде был установлен памятник, обвиняющий  местных жителей в убийстве детей. Люди,  спасшие от фашистов сотни коммунистов, красноармейцев, евреев, обеспечившие выживание  эвакуированных  из  Ленинграда  и  других  оккупированных фашистами  городов  страны детей  (только в Теберде, по свидетельству ленинградского писателя Ю.Логинова, более тысячи детей выжили в период оккупации исключительно благодаря помощи  местных жителей: Ю.Логинов был в числе этих детей),  были обвинены в предательстве и детоубийстве. А нижнетебердинцы и поныне не могут смыть с себя это лжеобвинение.

Между тем массовая самоотверженность карачаевцев в деле спасения попавших  в беду людей поразительна, и только сегодня  раз  за  разом мы открываем все новые ее страницы. Пряча от фашистов евреев и коммунистов, детей  и  взрослых, изобретая для них “легенды” (сест­ра, брат, племянник и т.д.),  давая  им  карачаевские имена,  усыновляя  и  удочеряя их,  люди использовали самые невероятные приемы. Так,  ныне  здравствующий  в г. Усть-Джегуте  Мусса Узденов,  объявив  ев­рейского  юношу   своим родственником, для вящей убедительности, научил его читать Коран и совершать религиозные обряды.

Весной  1943-го в аул Архыз к старику Боташеву, спасшему еврей­скую семью, приехал военный летчик – отец семьи. Он сказал: “Мне нечем сейчас отблагодарить Вас за спасение моей семьи. Прошу Вас считать меня своим сыном. Если  останусь жив, обязательно приеду к Вам…”  Приезжал ли тот летчик в Архыз? Может быть… Но его взору мог предстать  полуразрушен-ный аул с одичавшими воющими собака­ми.

Сегодня о судьбе 13 детей из так называемого ленинградского эше­лона, которых приютили и воспитали в черкесском селе Бесленей,  широкоизвестно. Об  этом  дважды  писали  в “Правде”  (9 марта и 24 мая 1983 г.) В.Панкратов и В.Чертков.  Но мало кому известно, что 64 детей из этого эшелона,  директора  ленинградского  детдома  А.Н.Одинцову, 4-х воспитателей и чекиста,  сопровождавшего их,  приютили все те же архызцы. 46 детей, двух воспитателей и чекиста перевел через пере­валы в Абхазию чабан Хусей Лайпанов. Когда же  он  вернулся  за остальными детьми, то попал в руки  фашистов  и   вместе с Одинцовой, 18 детьми  и двумя воспитателями был  расстрелян. Об этой трагиче­ской  истории  повествует  книга “Свет погасших звезд”,  изданная в 1977 году в Ставрополе.   Однако оба упомянутых выше журналиста, про­славляя бесленеевцев, пишут в “Правде”  о другом, не  имеющем  ника­ких  подтверждений  лживом  факте убийства детей карачаевцами в Нижней Теберде. Так проводится безнравственное, начатое в 70-е годы, противопоставление народов уже на уровне “Правды”.

Если уж мы заговорили о противопоставлении, то отметим: из местных же публикаций следует,  что  в период оккупации из казаков станиц области был сформирован карательный батальон, который, кстати, и  довершил уничтожение партизан в регионе. Именно эти молодцы схватили Унуха Кочкарова и передали его фашистам. Отме­тим также – предатели и бандиты из числа черкесов вместе с фашиста­ми расстреляли в Черкесске в сентябре 1943 года около 3 тысяч коммунистов и лиц еврейской национальности.

Это в 4-5 раз больше  жертв так называемого “карачаевского бандитизма”.

Но  вот беда:  в области  “актуален”  именно “карачаевский бандитизм”. Именно и только нас не устают оскорблять  клеветническими  измышлениями о  преступлениях, которых карачаевцы не совершали. И сегодня  в  Нижней Теберде  стоит  памятник  погибшим детям с над­писью, обвиняющей в их смерти  нижнетебердинцев. И сегодня здесь останавливаются туристские автобусы  и  десяткам тысяч  людей со всех концов страны рассказывают о местных жителях – “людоедах” и “де­тоубийцах”.

Вот что писал об этом в письме секретарю обкома в 1988 г. ленинг­радский писатель Юрий Логинов: “Мне больно было вспоминать о перенесенных здесь детских страданиях,  сейчас  мне больно глядеть в глаза прекрасным и мужественным людям, живущим в атмосфере кем-то нагнетаемых и распаляемых обывательским воображением ле­генд, порочащих их национальное достоинство. Считаю незаконное установление этого памятника преступно спланированной идеологи­ческой диверсией…”.

Но вернемся, однако, к нашему повествованию. Итак, 1943 год. С января по ноябрь народ, вышедший из оккупации, озабочен одним: как и чем помочь фронту. Люди пасли скот, выращивали хлеб, добы­вали уголь, изготовляли теплые вещи, оплакивали,  получив очеред­ную похоронку, погибших. Шестеро сыновей Умара Ижаева из с. Учкекен, пятеро сыновей Гитче Эбзеевой из Нижней Теберды, четве­ро сыновей Чотчаева из Верхней Мары, четверо сыновей Блимготовой из того же аула, пятеро  сыновей Батдыева из аула Тереза, пятеро сыновей Каракетовой Нани погибли на фронтах… Но родителей этих воинов ждала куда более горькая участь: они умерли от голода и холода в Средней Азии с позорным клеймом “изменник”.

Итак, народ, который все лучшее, ценное, что было у него, поло­жил  на алтарь войны и будущей победы, был объявлен “народом-бан­дитом”, в варварских  условиях  вывезен  с родных мест и  рассеян по всей   Средней Азии. “Бандитами”  были  все: и старики, и малые дети, и женщины, и те, кто искалеченным вернулся или возвращался с вой­ны. “Бандитами” были даже те, кто был в чреве матери,  и те,  кто родился,  спустя годы,   в изгнании.

Народ не только был репрессирован. Народ был ограблен в самом прямом, буквальном смысле этого слова – ведь люди оставили дома, имущество, скот. Около миллиона голов карачаевских овец,  несколь­ко сот тысяч голов крупного рогатого скота – главного богатства горцев – осталось в горах в распоряжении властей.

Правительство же преуспело в другом. Молниеносно, на другой день после выселения балкарцев (8.03.44) в “Правде” (за 9.03.44) был опубликован Указ о награждении “За успешное выполнение специ­ального задания правительства” большой группы лиц (более 700 чело­век) орденами и медалями. Возглавлял список, разумеется, генеральный комиссар НКВД Л.Берия (орден Суворова 1 степени), затем – комиссары 2 ранга З.Кобулов, И.Серов (руководивший высе­лением карачаевцев), генерал-полковник С.Круглов (орден Кутузова 1 степени).

Можно ли представить большее глумление над именами великих русских полководцев, чем награждение орденами, носящими их имена, палачей и вершителей геноцида?

Нет, не порохом пахнут ордена и медали, которые, может быть, доныне носят эти “вояки”. Они омыты  слезами  и облиты кровью сотен тысяч безвинных детей, женщин, стариков, инвалидов войны, грудь которых украшали те же, но чистые и честные пропахшие войной ордена…

Свирепость комендантского спецрежима в местах поселения была такова, что люди, разбросанные по огромному региону и приезжавшие с фронта, годами искали свои семьи, своих близких. Над народом нависла угроза полной ассимиляции и исчезновения.

Между тем,  по  сведениям  карачаевского  совета  ветеранов, более пятнадцати воинов-карачаевцев были представлены к званию Героя Советского Союза, причем двое из них – дважды. Но только двое – полковник Харун Богатырев, командир танковой бригады, одним из первых форсировав-ший Днепр, и капитан Осман Касаев – легендар­ный в  Белоруссии  создатель и командир партизанского полка на Могилевщине – получили  высокие звания Героев.Мать же Героя была выслана как “предательница родины” в Казахстан.

Партизанскими отрядамив Белоруссии,  на Смоленщине, на Брянщине командовали Ю.Каракетов, К.Хаиркизов, А.Бархозов. Подвиг Матросова совершил североморец Х.Хачиров. Среди бесчисленных бо­евых наград гвардии полковника М.Деккушева только орденов Красного Знамени – четыре. Троих карачаевских парней – участников Парада Победы, прямо

с Красной площади отправили в ссылку. Мать одного из них – полного Кавалера орденов Славы Сулеймена Узденова – умерла от истощения и болезней, не дождавшись сына. Узденов ненадолго пережил мать – скоротечная чахотка сожгла его. Та же участь постигла бабушку пишущего эти строки, двое сыновей которой сражались на фронте. Наивная бабушка –  в 1943 году  она положила их фотогра­фии перед офицером НКВД:  “Я никуда не поеду, я буду ждать сыно­вей…”   НКВДэшник смягчился: он   приказал солдатам  помочь отобрать  в дорогу одинокой женщине наиболее   нужные вещи…

Мой будущий искалеченный отец, списанный “подчистую”, при­ехал в родной аул Хурзук под Эльбрусом. Лишь в некоторых – на выбор – домах большого древнего  карачаевского  аула  жили “колонисты” – грузины и сваны (кстати, со Сванетией на протяжении  всей своей истории Карачай имел друже­ские отношения). “Ненужные” дома разбирались, а бревна продава­лись или шли на дрова. (Испокон  веков карачаевцы строили дома из толстых сосновых бревен). Ему повезло: обычно  новопоселенцы  мно­гих воинов, прибывших с фронта, ничего не подозревая, на родину, приютив на ночь,  убивали,  и, переодев во всяческий хлам, наутро выдавали властям как бандитов, за что полагался солидный гонорар. Отцу повезло, из родного аула  живой, но потрясенный он  направился в неведомую, огромную   Среднюю Азию. Он нашел  свою мать, но, увы,  слишком поздно…

Так мой отец  и его поколение, ценой  собственной  крови  и  жизни отстаивавшие советскую власть, защищавшие страну от жестокого, беспощадного врага, от имени этой власти и этой страны с неменьшей жестокостью  и  цинизмом  были  объявлены  врагами,  изменниками  и  целиком попали под  власть  спецкомендатур и  комендантов,  не  бывавшими на войне, но зато отличавшихся особыми полицейско-псовскими качествами.  Можно ли понять, ос­мыслить всю меру унижения  вчерашних бесстрашных воинов, грудь которых украшали созвездия орденов и медалей, судьба которых  попала в полную зависимость  от прихоти комендантов. Раны, кровь, заслуги, ордена – все это превратилось в насмешку, в повод для  изощренных издевательств.

Страшно слушать иные были. Мать и четверых ее детей,  вывозя, рассовали по отдельным вагонам, а потом развезли в разные места. Мать умерла. Детишек поместили в  какой-то полупогреб-полуземлянку. Когда о них вспомнили и пришли, то обнаружили сбившихся в угол окоченелых от холода малышей, прижимавших к себе самого маленького, уже мертвого брата: “Тише, он спит…” – едва прошептал старший… Где, в какую атаку шел в это время их отец, грудью защи­щая палачей своих малышей?

Можно бесконечно множить  число личных  трагедий, слившихся в трагедию всего народа. И боль этой трагедии вошла в  его  генетическую память. Но вот что поразительно: в условиях, когда впору было озвереть и озлобиться на весь белый свет, поколение наших отцов не озлобилось, в нем сформировались, выкристаллизовались порази­тельная доброта и жизнелю-бие. Народ, обреченный на ассимиляцию и уничтожение, не только не исчез, но благодаря своему исключительному трудолюбию и доброже­лательности к XX съезду КПСС сохранил свое этническое лицо, нашел признание и дру-зей среди народов Средней Азии. Именно в пору особого  свирепствования спецкомендатур две карачаевские девушки Нузула Курджиева и Патия Шидакова, побив все мыслимые рекорды в свекловодстве – совсем новом

для горянок деле, несмотря на все мысли­мые препоны  и  ущемления прав, стали Героями Социалистического Труда. Не случайно, когда был поставлен вопрос о возвращении кара­чаевцев на Кавказ, местные власти попросили их остаться, предлагали выделение их  в советскую  автономию  в  любом желаемом  районе  Ка­захстана. Но родина есть родина. Мы, тогдашние десятилетние мальчишки, отлично помним обратную до­рогу. Радостную и тревожную. Что ждет нас там, в легендарном для нас краю предков, который мы никогда не видели?  Как примет Кавказ детей своих после 14-летней ссылки?..

Началась  история  новых  испытаний  для  карачаевского  народа.

Выученики  палачей  Берия и Сталина  продолжили  их  дело свежими  клеветническими  измышлениями  против  карачаевцев. Благодаря их  усилиям  “самый цивилизованный народ Кавказа” по Клапроту  превратился из    “народа-изменника”  в народ-носитель  мелкобуржуазной  и националистиче­ской  психологии,  в спекулянта, тунеядца и дебошира. Причем, во всех вы­сказываниях,  во всей идеологической политике в об­ласти, –  ни намека на дифференцирование, ни малейшей попытки отделить зерна от плевел  –  национальное (народ) от социального (преступные элемен­ты). “Значительная часть” –  и все дела. Намеренно и постоянно  проти­вопоставляя карачаевцев остальным  народам  области, наши политические функционеры – обком КПСС, главный идеолог У. Темиров  и их приспешники в лице К. Кипкеева и других  на всех уровнях  хлопочут таким образом о дружбе народов.

В стремлении унизить, идеологически обезоружить народ, подав­лялись любые попытки несогласия или протеста. Дело доходит до исключения  из партии  коммунистов,  пытавшихся в уставном порядке, открыто опротестовать антинародные выступления.

Поверит ли горец  новым  веяниям: его столько раз уже клеймили и экспроприировали? Его и других. И все – именем партии, именем страны, во имя  лучшего будущего. Поверит ли он хотя бы в идею правового государства?

Страх. Сегодня значительная часть мужественного народа,  веками успешно боровшегося за свое место под солнцем с внешними и  внутренними врагами,  пребывает под гнетом страха перед отно­шением  к  нему репрессивным  государственным аппаратом.   А страх, недоверие  –  не лучший путь к любви и симпатии.  Народ унижен, издерган до крайности, Он  нуждается в признании его достоинств, в уважении, и если этого не случится, трудно сказать, чем кончится затянувшаяся  и  крайне  не­приглядная  возня  вокруг  доброго имени народа. Возня,  спровоцированная и ведо­мая политическими  проходимцами  разных мастей  и  рангов,  сделала, кажется, все возможное и даже невозможное, чтобы отравить межна­циональный климат в регионе.

       Черкесск     1989 год

 

 

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Нравится(0)Не нравится(0)