ЗАБЫТЬ, ЗАБЫТЬ

                              ВЕЛЯТ БЕЗМОЛВНО,

                              ХОТЯТ В ЗАБВЕНЬЕ УТОПИТЬ

                                ЖИВУЮ БОЛЬ

                                                        А.Твардовский

                              КАЛМЫКИ

                УКАЗ ПРЕЗИДИУМА ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР

                      О ликвидации Калмыцкой АССР и образовании

                            Астраханской области в составе РСФСР

          Учитывая, что в период оккупации немецко-фашистскими   за­хватчиками территории Калмыцкой АССР многие калмыки изме­нили Родине, вступали в организованные немцами воинские отряды для борьбы против Красной Армии, предавали немцам честных советских граждан, захватывали и передавали немцам эвакуированный из Ростовской  области  и Украины колхозный скот, а после изгнания Красной Армией оккупантов организовы­вали банды и активно противодействуют органам  Советской  вла­сти по восстановлению разрушенного немцами хозяйства, совершают бандитские налеты на колхозы и терроризируют ок­ружающее население, – Президиум Верховного  Совета  СССР    п о с т а н о в л я е т:

  1. Всех калмыков, проживающих на территории  Калмыцкой   АССР, переселить в другие районы СССР, а Калмыцкую АССР   ликвидировать.

Совету Народных Комиссаров СССР наделить калмыков в новых местах поселения  землей  и  оказать им необходимую госу­дарственную помощь по хозяйственному устройству.

  1. Образовать в  составе   РСФСР   Астраханскую   область  с  цен­тром               в гор. Астрахани.

Включить в состав Астраханской  области  районы бывшей Кал­мыцкой АССР /…/ и гор. Элиста; районы Астраханского округа /../ и гор. Астрахань.

Астраханский округ Сталинградской области ликвидировать.

  1. Районы бывшей  Калмыцкой   АССР /…/    включить в состав Сталинградской области;   /…/   включить в состав Ростовской об­ласти; Приютинский – в состав Ставропольского края.

                                        Председатель Президиума Верховного Совета СССР

                                                                                                          М.КАЛИНИН

                                              Секретарь Президиума Верховного Совета СССР

                                                                                                             А.ГОРКИН                           Москва,Кремль     27 декабря 1943 г.      

 

 

 

         Докладная записка Берии – Сталину, Молотову

 

В соответствии с Указом Президиума Верховного Совета и Поста­новлением СНК от 28 октября 1943 г. НКВД СССР осуществлена операция по переселению лиц калмыцкой национальности в восточ­ные районы…

Всего погружено в 46 эшелонов 26 359 семей, или 93 139 переселен­цев, которые отправлены к местам расселения в Алтайский и Красно­ярский края, Омскую и Новосибирскую обл. Во время проведения операций происшествий и эксцессов не было. Л.БЕРИЯ

                                                                                        2 апреля 1944 г.

                                                                             “Особая папка Сталина”

                                        Из собрания доктора исторических наук Н.Ф.БУГАЯ

 

 

* *  *

Калмыки – едва ли  не единственный народ, который депортировал­ся крайне рассредоточенно: от Новосибирска до Заполярья. В Новоси­бирской области они жили в 11 районах и нескольких городах. В 128 районах краев и областей Сибири было расселено 28 612 калмыцких семей, что составляло 79 487 человек, из них более 60 процентов дети до 16 лет. В Новосибирской области на тяжелых работах в леспромхо­зах, рудниках и шахтах было занято 511 воинов,  сражавшихся  на  фронте и отозванных для депортации в труд-армии. Многие из них были награждены боевыми орденами и медалями. Герой Советского Союза Л.И.Манджиев был отправлен в Сибирь на общих основаниях уже после сообщения  о его награждении. В лагере на станции Поло­винка нынешней Пермской области, куда он попал вместе с другими фронтовиками-калмыками, более половины погибли от голода, холо­да, унижений. Жестокая судьба ожидала их семьи. Степняки не вы­держивали непривычного климата и незнакомого труда на лесоразработках…

                                                   Из интервью Х.-М. ИБРАГИМВЕЙЛИ

                                                        Комсомолец Калмыкии. 1988. 24 сент.

 

*   *   *

11 марта 1944 г. Совнарком СССР издал  новое   постановление-рас­поряжение № 5475 о высылке калмыков, проживающих в Ростовской-на-Дону области в Омскую. Оно подтверждено Приказом Наркома внутренних дел СССР  № 00272 от 14 марта 1944 г.

20 марта 1944 г. в Омскую область прибыла партия высланных калмы-ков из Астраханской области в составе 89 человек.

24 марта 1944 г. зам.наркома   внутренних  дел СССР   В.В.Чернышов уведомил  Управление НКВД Новосибирской области   в том, что туда из Ростовской-на-Дону области направлено 2400 калмыков.

8 апреля 1944 г.   в Новосибирскую область   вместо  2400 калмыков прибыло 2536 человек (753 семьи) из Ростова-на-Дону, из них 1116 детей.

В пути умерло 12 человек.

По приказу Берии от 15 апреля 1944 г. по стране проводилась работа по розыску и  отправке  тех калмыков,  которые  проживали  вне республики. Окончательное их выселение намечалось на 5-10 мая, для чего Наркомтранс запланировал 232 вагона. Затем  срок полной депортации калмыков был перенесен на июнь 1944 г.

Операция по окончательному очищению европейской части страны от калмыков  была  проведена  с  6 часов 2 июня до  4 часов 4 июня 1944 г. – 1178 калмыков (362 семьи),  среди которых было 534 ребенка до 16 лет отправлено в Свердловскую область на станцию Тавда. 242 калмыка было демобилизовано из Красной Армии, в их числе поэт Давид Кугультинов.

Им было разрешено следовать в места, где находились семьи.

Калмыков распорядились использовать  на  строительстве ГЭС,   ле­со-повале, лесозаготовках.

Калмыков-поселенцев  перераспределяли  между областями и кра­ями по запросам на рабочую силу. Так, в июле 1944 г. часть   спецпосе­ленцев-калмыков (1000 семей) была переправлена из Красноярского края и Омской области в Иркутскую область и Якутскую АССР. Их предполагали исполь-зовать в рудной промышленности.

С трудоустройством  калмыков были  сложности. Тяжелые   бытовые условия,  безработица,  вызывающие протест, учащались побеги из мест насильственного поселения.  В ответ  ужесточался  режим,  усили­вались формы надзора.

Материальное  и  продовольственное положение калмыков в местах поселения  было  катастрофическим.   Начальник управления НКВД Красноярского края Семенов (ф. 1944 г.) сообщал, что среди работаю­щих калмыков “нормы  выработки не выполняются не только в лесной, но и золотодобывающей промышленности”.

Отмечались эпидемии,  в основном  сыпно-тифозная,  и дистрофия.

Жилищные условия были нечеловеческими.   В бараке Тимирязев­ского механизаторского  пункта с жилплощадью  34 кв.м.  размещалось  148 человек  на  нарах в три яруса,  на площади  28 кв.м.  проживало  131 человек.

Смертность катастрофическая.

Территория  упраздненной  Калмыцкой  республики  вошла в адми­нистративное  подчинение  соседних областей  и Ставропольского края. Вместе с территорией эти области и край  получили  23 641 налаженное хозяйство,   120 622 голов скота,  из числа личного скота – 173 000 голов скота.

                                                                       Из статьи Н.Ф.БУГАЯ

                                                            “О депортации калмыцкого народа”

                                                                          Свет в степи. 1990.

 

*   *   *

На фронтах Великой Отечественной войны находилось более 20 тысяч калмыков – солдат  и  офицеров,  из  них  более 25 %  были комму­нистами, многие из них дошли до Берлина.

27 декабря 1943 г. издан   Указ Президиума Верховного Совета СССР № 115/144;    28 декабря 1943 г. –  Постановление Совета Народ­ных Комиссаров № 142/425 (за подписью В.Молотова).

Оба извещали о ликвидации Калмыцкой АССР и о выселении кал­мыков в Алтайскую область и Красноярский край, в Омскую и Ново­сибирскую области.

                                                             ЦГАОР СССР. Коллекция документов

 

*  *   *

Депортации подверглись 91 919 калмыков, в основном старики и дети из Калмыцкой АССР. Из Ставропольского края – 382 семьи (1014 человек).

Эшелоны зачастую прибывали не в те районы, куда планировались. Отмечалась особенно высокая смертность. На  начало  февраля  1944 г. калмыки были расселены:

в Новосибирской области – 5435 семей (16 436 человек, детей -7252)

в Томской области – 660 семей (1848 человек)

в Красноярском крае – 7525 семей (24 998 человек, детей – 11 705)

в Алтайском крае – 7167 семей (22 212 человек, из них – 10 411 детей)

в Казахской ССР – 648 семей (2268 человек, из них 979 детей)

в Омской области – 8353 семьи (27 069 человек, из них 9810 детей)

                                                                                                 Там же

 

 

                                Семен ЛИПКИН

 

ТЫ ВИНОВАТ

Из поэмы

 

– За Родину! За Сталина! –

Это навстречу бронемашинам ринулся в степь

Командир обескровленного эскадрона,

Стоявшего насмерть в вишневых садах.

Ты вспомнил его: Церен Пюрбеев,

Гордость политработников, образцовый кавалерист,

У которого самое смуглое в дивизии лицо,

У которого самые белые зубы и подворотнички,

У которого под пленкой загара

Круглятся скулы и движутся желваки.

Маленький, в твердой бурке, он ладно сидит верхом,

Хотя  у  него неуклюжей формы

Противотанковое ружье.

Он стреляет в бортовую часть бронемашин.

Ему стыдно за нас, за себя, за свое племя,

За то материнское молоко,

Которое он пил из потной груди,

Он хочет верить, что поднимет бойцов,

Но все бегут, бегут.

И только ты, как зачарованный, смотришь,

Ты видишь:

Голова Пюрбеева в желтой пилотке

Отскакивает от черной бурки,

Лошадь вздрагивает, а бурка

Еще продолжает сидеть в седле…

Время! Что ты есть – мгновение или вечность?

Племя! Что ты есть – целое или часть?

Грамотная его сестра в это утро

Читает отцу в улусной кибитке

Полученный от Церена треугольник.

Безнадежно больной чабан с выщипанной бородкой

Кивает в лад

Учтиво, хорошо составленным словам сына,

А голова сына катится по донской траве.

Настанет ночь под новый, сорок четвертый год.

Его сестру, и весь улус,

и все калмыцкое племя

Увезут на машинах,

А потом в теплушках в Сибирь.

Но разве может жить без него степная трава,

Но разве может жить на земле человечество,

Если оно не досчитается хотя бы одного,

Даже самого малого племени?..

Ты останешься жить, ты будешь стоять

Не так, как теперь, в безумии бегства,

А в напряженном, деловом ожидании,

Сырым, грязным, зимним утром

На сгоревшей станции под Сталинградом.

Ты увидишь непонятный состав, конвойных,

Из узкого, тюремного окна теплушки,

Остановившейся против крана с кипятком,

На тебя посмотрят косого разреза глаза,

Цвета подточенной напильником стали.

Такими глазами смотрят породистые кони,

Когда их в трехтонках, за ненадобностью,

Увозят на мясокомбинат.

Такими глазами смотрит сама печаль земли,

Бесконечная, как время,

Или как степь.

Быть может, это смотрит сестра Цсрена,

Образованная Нина Пюрбеева,

Всегда аккуратная учительница,

Такая длиннокосая и такая тоненькая,

С твердыми понятиями о любви,

О синтаксисе, о культурности.

В ее чемодане –

А им разрешили взять

По одному чемодану на человека –

Справка о геройской звезде

Посмертно награжденного брата,

Книга народного, буддийского эпоса,

Иллюстрированная знаменитым русским

Художником,

Кое-что из белья и одежды,

Пачка плиточного чая

И ни кусочка хлеба,

Чтобы обмануть голодный желудок,

Ни травинки, ни суслика.

А бывало,

Покойные родители

И суслика бросали в казан…

Поголовная смерть одного,

даже малого племени

Есть бесславный конец всего человечества!

Останови, состав, останови!

Иначе – ты виноват, ты, ты, ты виноват!..

 

 

                        ШЕЛ ТРЕТИЙ ГОД ВОЙНЫ…

Рассказ старой калмычки

 

Ботха Содыковна Шоваева – ровесница века. По жизни ее прока­тилась жестокая история нашей страны. У нее было семь детей. Голод, болезни, война, высылка унесли шестерых. Муж пропал на фронте без вести…

Видела и пережила все мыслимое и немыслимое, а рассказы­вает об этом просто… Вспоминает без горечи и слез – все выплакала, а к горю привыкла: не одна она страдала, у иных, вспоминает она, жизнь была еще страшнее…

– 28 декабря 1943 года… Этот день я хорошо помню, да и не только я, память о нем  вошла в кровь каждого  калмыка и  рождающиеся сегодня тоже помнят этот день.

С вечера все было спокойно, никто ни о чем не тревожился. А наутро у каждой двери стоял солдат. На улицу никого не пускали. В комнате сварили чай, попили. Начали убираться в доме. Обычные хлопоты… Ближе к обеду нам велели быстро-быстро собираться. Куда, зачем – ничего не говорили.

Мы ничего не знаем, ни о чем не догадываемся, что случилось – в толк не возьмем.   Ясный день на дворе, а людей силком из домов выгоняют – побыстрей, побыстрей. Солдаты ничего не говорят. Прав­да, те, что к нам зашли,  посоветовали  взять с собой  побольше вещей и еды. А что, куда, зачем – молчат.

Вместе с нами в то время жил младший брат моего мужа, Сергей Шоваев. Он был ранен где-то на Кавказе, из госпиталя приехал на побывку. Сергея и его сверстников призвали в армию после оккупации  и  сразу отправили на фронт. Из всех  призванных  в живых только он остался. Так вот он, когда стали  всех  на  улицу  выгонять,  надел ши­нель,  вышел во двор и стал доказывать солдатам, что он фронтовик,  что  вернулся   после ранения  в отпуск, что найдет на них управу. Оставили солдаты нас в покое, пошли к соседям. А я тороплюсь, соби­раюсь в неведомую дорогу, все из рук валится, то за одно хватаешься, то за другое – никогда не приходилось уезжать из дома. Но  все-таки  кое-что собрать успела,  другим даже еды не удалось захватить, не говоря уже о теплых вещах, а  ведь на дворе зима – канун Нового года и впереди нас ждали морозы, и какие морозы!

Всех жителей улицы собрали в одном доме, на краю. Дом малень­кий, люди едва уместились, вещи пришлось оставить под открытым небом. Кучи мешков, сумок, наспех связанных узлов. Сидим, кто на полу, кто на лавках. На руках дети – мал-мала меньше. Из мужчин самые старшие – Сергей, ему восемнадцать исполнилось, и Давид  Бюрчинов, племянник, пятнадцати-летний  мальчик. Сидим, поти­хоньку переговариваемся, вдруг вспомнила, что забыла и оставила дома  чигян (кислое молоко) и табак…

– Ой, да что ты переживаешь? – говорит мне знакомый старик. –  Вечер же скоро, домой, наверное, пойдем. Вот и возьмешь свой чигян…

Да, до последнего момента мы думали, что вернемся домой. Этот чигян и табак долго потом снились мне, уже в Сибири.  Там  ведь молока вообще не было,  а стакан махорки  можно было купить,  если повезет,   за 30 – 40 рублей, не меньше.

А потом услышали шум машин, из окна увидели три больших грузовика. “Студебеккеры” –  так называли эти американские машины, –  помощь союзников во время войны. Подогнали их прямо к дому.

Загружались спешно.  Из-за недостатка места, выкидывали вещи.  Нам пришлось оставить громоздкий узел с валенками.

Ох, село ты наше!  Плохо ли, хорошо ли жили – мы там родились.  В тридцатом году колхоз создали. “Чик хаалх” (“Правильный путь”) назывался. Работали, зарабатывали свои трудодни, шли по этому пу­ти. И в оккупации были. Фашисты последнее отбирали, да мы и сами готовы были последнее отдать, лишь бы не приставали. Ничего, яйца возьмут и уедут. Однажды остановился у нас эскадрон. Одни калмыки, а во главе их немец. Чужие калмыки, не наши. Людей они не тронули, но забрали с собой нашего лучшего скакуна. Хороший был скакун, до войны выставляли мы его на скачки от всего села. Холили его, берегли. От немцев бы уберегли, а  от калмыков этих немецких разве убере­жешь!

К ночи привезли нас в Дивное. Остановились.   Места более-менее знакомые. Начали успокаиваться. Но опять взревели моторы, трону­лись дальше. Подъехали к железнодорожной станции.  Под скупым светом станционных фонарей темнел длинный состав – товарняк, и густые цепи немногословных солдат. “Студебеккер” развернулся  и задом подался к раскрытому вагону. Прямо с кузова грузовика мы перешли в затхлое дурно пахнущее нутро “теплушки”. В углу под окном стояла печка. Потихоньку стали размещаться, укладывать детей. Бы­ло не до разговоров. А моторы шумели неумолчно. Двое суток грузо­вики привозили все новых и новых людей. Состав постепенно наполнился. Здесь я и услышала впервые слово “спецпереселенцы”.

Долго ли, коротко ли ехали мы в этом вагоне, обжились. Научились на “буржуйке” готовить еду. Варили на этой печке, держа кастрюлю в руках.

На ходу-то ведь не отпустишь – упадет. Куда везут, – не знаем. Так и ехали.

Привезли в какое-то татарское село и оставили там,  рассовав  в  первые попавшиеся дома. Почти три месяца прожили мы там. Мет­кость русской пословицы  про непрошенного гостя ощутили  на собственной шкуре. И клеймо “врагов народа” впервые обожгло там. По весне повезли нас дальше. Уже было ясно, что везут в Сибирь, в неведомую землю. Среди нас была одна  женщина – Гага Сахылова,  так она с самого начала  догадывалась, куда держит путь наш эшелон.

– Чует мое сердце, в Сибирь нас везут, – говорила она.

С детства довелось Гаге хлебнуть горя под самую завязку. Сирота. Рано вышла замуж, да в скором времени овдовела. Второй раз вышла замуж за богатого. Только справили свадьбу,  как  раскулачили их семью в зиму двадцать девятого и выселили в Сибирь. Там все ее новые родственники вместе с мужем погибли. Холод и голод свое дело сдела­ли. Уж не знаю, как она выжила, как выбралась оттуда, русского языка не зная, в дороге не разбираясь, только через год-два вернулась в родные места. Ожила.

Снова вышла замуж за парня Сахылова, сироту, чабаном работал в колхозе. Зажили счастливо, две дочки народились, в тридцать втором году, когда смерть косила направо-налево, сумели выстоять. А тут война, оккупация. Когда фашистов из Калмыкии выгнали, радовались мы, думали – все, теперь за работу… Все-таки, как крепок человек, сколько тягостей приходится на его долю, а все равно терпит, живет. Люди говорили, что Гага Сахылова и во второй раз в Сибири  выжила, и дочек вырастила. Где  она, что делала, не знаю, пути  наши там разошлись. Последний  раз  с ней  в “теплушке” встречалась.

В Омске прожили мы несколько дней в тесном маленьком клубе. Ждали парохода.  В первую партию не попали. Может, и к счастью.  Тех калмыков, что на первом пароходе отправили, говорят, поселили на Ямале.  Не знаю, выжил ли  кто из них.  Старшим  в той партии  был  калмык  Боктаев  из Ульдючин. А нас на втором пароходе повезли за Ханты-Мансийск. За все время, что шли по Иртышу и Оби, на палубу не разрешили выйти, держали в трюме как какой-то опасный груз. Кипяток выпьешь и плывешь дальше.

Ни стула, ни стола. Багаж  свалили  в  кучу и рядом примостились. Народу было много. В трюме темно. Ни лечь, ни встать, мест свободных не было. Приходилось сидеть прямо на полу. У дверей милиционеры стояли, пропускали только по одному человеку.

Сколько воды утекло с тех пор? Думала, когда забуду такое? А теперь вспоминаешь то время  –  что-то уже и забылось. Сорок пять лет прошло.

Сколько дней шли по реке, – не помню. Высадили нас на пустом берегу. Рядом тайга, кругом – ни души. Потом узнали, что в несколь­ких километрах ниже по течению есть деревня.  Неприютным  было  наше  новое место жительства. Не раз с тоской вспоминали об остав­ленных домах, продуктах, теплых вещах, которые в суматохе да спеш­ке не смогли захватить с собой. Могли  и  помереть: от холода, с  голодухи – если бы не работа. А работа была простая – лес рубить. Потом нужно было срубленные деревья тащить к станции,  загружать в вагоны – и  все на своей спине. А вагон-то какой высокий – и  бросить сил  нет  и отпустить бревно боишься.  Стволы-то сибирские, толстые: упадут – придавят. За работу давали хлеб – 700 граммов. У не  работа­ющих  норма  была меньше – 300 граммов. На  это и жили. Охотиться и ловить рыбу нам, спецпереселенцам, запрещалось.

Там, на берегу Оби  встретила я знакомую –  русскую женщину Олю. Ее родителей в 1929 году раскулачили и выслали сюда. Ей тогда еще и десяти не было.

– Вам еще хорошо живется, – говорила мне Оля. – Бараки теплые,  норму хлеба в 700 граммов дают. А нас лютой зимой высадили на этот   берег посреди снега. Хочешь – строй дом  какой-нибудь, хочешь – по­мирай.  Я маленькая была, но помню. А муки давали – по 50 граммов на  работающего. Так  мы  на лесопилке опилок наберем, с мукой пере­мешаем, чтобы теста побольше было.

Много полезных советов дала нам Оля. Может, благодаря  ей, мы  и  к суровой зиме быстрее привыкли, и с постоянным чувством голода свыклись.

Как-то раз состоялся в бараке  после работы такой разговор.  Один старик уверял всех, что когда-нибудь и  для калмыков настанут луч­шие времена, что мы вернемся в родные степи. Верил  он сильно в это. А другой ему в ответ смеялся и говорил, что этому не бывать.

– Все мы погибнем здесь, – кричал он.

Отчего-то запал мне в душу этот разговор. И вот что интересно: тот, что не верил в лучшую долю, действительно так и погиб там, в Сибири. А тот, который уверял всех, что мы вернемся, до сих пор жив, моего возраста он или чуть старше.

О тех временах есть у калмыков хорошая песня – “Бар сарии хорн нээми” (“Двадцать восьмое декабря”) называется. Сколько слышала ее – всегда плакала. Автор ее – народ. Вот  ведь  штука какая:  живот пустой, холодно, голодно, одна мысль в голове – выжить, и не до песен, кажется, – а пели. Душа рвалась…  До сих пор снятся мне те холодные зимы.  Все думаю. Почему выселили нас? Не знаю. Не понимаю. Жили мы в Калмыкии хоть и не очень богато, но с достатком.  План выпол­няли. Выселили нас, – мы вконец обеднели. А если люди бедные, государство от этого разве станет богаче? Нет, государству от насильного  выселения  калмыков  никакого доходу не прибавилось.

Сейчас  уже  все  говорят, что  Сталина эта работа. А тогда, весной пятьдесят третьего, когда вождь народа умер, все плакали. И я плакала и дети мои. Кто-то, помню, рассмеялся, так его чуть не побили. Вот такие времена  были:  ничего не знали, только верили – в справедли­вость, в родину, в Сталина…

                                                                                      Запись Э.ШАМАКОВА

                                                                Комсомолец Калмыкии. 1988. 21 июля

 

                      ДВАДЦАТЬ ВОСЬМОГО ДЕКАБРЯ

Слова и музыка народные

 

Это было двадцать восьмого

Злополучного декабря –

Весь народ наш выслать надумали,

Нам ни слова не говоря.

Всю республику благодатную

Окружили тайно войска,

Дали час – собраться в дорогу,

А дорога была далека.

Тайно подняли с мест насиженных,

Без вины обвинили народ.

Всех загнали в зеленый поезд,

Паровоз потянул вперед.

Без скота, без крова оставили…

Сохрани, судьба, пощади!

Благодатная степь просторная –

Осиротевшая – позади.

В ледяную Сибирь отправили.

Как родные края далеки!

Здесь от холода и от голода

Гибнут дети и старики.

Здесь кругом, куда ни посмотришь, –

Вековая стоит тайга.

Лучезарную степь мы помним –

Как душе она дорога!

Серый гусь – знакомая птица,

Он в родные летит места.

Когда думаем мы о доме,

Слезы катятся неспроста.

И отцы и братья – на фронте,

Защищают страну от врагов,

А их жены и дети в Сибири

Умирают среди снегов,

Лес дремучий, непроходимый, –

В снег проваливаешься по грудь.

А калмыки – на лесоповале,

Горемычный у ссыльных путь…

                                  Запись А.Балакаева

               Перевод с калмыцкого Марка ВАТАГИНА

 

 

 

Олег ВОЛКОВ

 

                               ПОСЛЕДНЯЯ КАЛМЫЧКА

 

В Соловецкий лагерь в конце двадцатых годов привезли как-то партию якутов – человек триста. Эти крепкие смуглые люди в оленьих доспехах были нагружены вышитыми сумками и торбасами, ходили в легких пыжиковых парках и унтах, словно только что вышли из тун­дры.

Странно и жутко было видеть этих выросших у полюса холода людей, одетых с ног до головы в меха, чахнущих и пропадающих среди снежной зимы почти на той же параллели, что и Якутск, на острове, освещенном теми же сполохами, что их стылая лиственничная тайга!

На Енисее та же участь постигла калмыков.

Я не знаю, какова была численность этого народа, но из приастраханских степей  вывезли  всех  калмыков до единого – от мала до велика. Их целыми семьями грузили в вагоны и отправляли на восток. Массо­вая эта операция была произведена, если не ошибаюсь, в 44-м году, под гром победных салютов.

Часть калмыков была отправлена на Енисей, – их расселяли по реке вплоть до Туруханска  и  ниже;  несколько сот человек попали в Ярцево. Трудоспособных угоняли на лесозаготовки, отдавали в колхозы, преиму-щественно на работы, связанные с конями. Калмыки умело с ними обра-щались, но во всем остальном оказались трагически неспособны­ми при-мениться к новым условиям, пище, климату, укладу жизни…

Бойкими смуглыми бесенятами носились первоначально отчаян­ные калмыцкие мальчуганы на  неоседланных и  необкатанных  лоша­денках, пригоняя их с пастбища и водопоя: со свистом, гортанными  степными криками, так что только завидовали и дивились местные подростки, сами убежденные, лихие конники. А вовсе маленькие калмычата с живыми черными,  как у куликов, глазами  и  плоскими  лица­ми  выжидательно смотрели на матерей, – когда  они  пойдут  доить кобылиц  и  принесут пенистого, с острым запахом молока. Однако – не дождались… Кто скажет, отчего стали чахнуть и помирать в приенисейских селах калмыцкие дети? Или и впрямь нельзя было обойтись без привычного кумыса? Или нехватало им по весне свежих цветущих лощин в тюльпанах, жаркого душистого лета, напоенного пряными ароматами высушенных солнцем степных трав?.. Все больше детей, а потом и взрослых калмыков стало попадать в больницу. Ни внима­тельные русские врачи, ни ласковые сестры в белых косынках, сами заброшенные на чужбину, а потому старавшиеся помочь от всего сердца, ничего не могли сделать… Калмыки лежали на больничных кой­ках тихие, ужасно далекие со своим малоподвижным лицом и чужим языком, горели в сильном жару и помирали. Одного за другим их всех – малышей и  под-ростков, девушек, женщин и мужчин в расцвете лет, стариков попереносили на голые сибирские кладбища, позакапывали в землю, так и не признавшую их за своих детей.

Когда меня в 1951 году привезли в Ярцево, трагедия калмыков подходила к концу. В селе их оставалось наперечет. Вскоре узналось, что и по другим деревням перемерли все степняки. И настал день, когда в нашем Ярцеве уцелела одна женщина – Последняя Калмычка.  Все ее знали, жалели, но помочь ей уже было нельзя.

Мы с ней вместе караулили на берегу плоты, – она от рыбкоопа,  я от другой организации.  Калмычка  приходила на дежурство с опозда­нием, неряшливая, разгоряченная и недружественная. Мы были одни меж бревен, устилавших прибрежный песок, против пустынной реки и чуть видных за гребнем яра коньков крыш села. Она меня словно не замечала, усаживалась где-нибудь  на плоту  и понуро сидела с засуну­тыми в рукава телогрейки руками,  потом  задремывала, свесив голову, обвязанную  платком не  по-нашему. Так было под утро. С  вечера  она обыкновенно скороговоркой непрерывно бормотала что-то на своем языке. Наш она совсем не знала, выучила всего несколько слов. Кал­мычка иногда негромко и на одной заунывно-пронзительной ноте пе­ла, долго и тоскливо, и это походило на безответную жалобу.

Моя напарница много курила, свертывала себе нескладные цигар­ки из газетной  бумаги,  просыпая  при этом махорку, глубоко, не по-женски, затягивалась. А когда кончался табак, подходила ко мне и хрипло выговаривала: “Курить дай!”

Прежде она  никогда  не пила и исправно ухаживала за овцами на скотном дворе. Поначалу будто бы и не очень тревожилась, когда умирали ее соплеменники, редко навещала больных и тем более не ходила на клад-                                                                                                                                    бище. Ее привезли в Ярцево со стариками – родителями убитого на войне мужа. Из замкнутой отчужденности – в деревне всегда все известно, а потом узнали, что она безутешна после потери мужа, – вывела, однако, вдову не утрата родных, а болезнь чужого мальчика, матери которого она стала помогать за ним ходить. Носила ему парное овечье молоко, доставала, что могла, из лавки. Мальчуган помер. И тогда Последняя Калмычка впервые прибегла к спирту по наущению сердобольных соседок, давно зарившихся на доставшиеся ей от свекра со свекровью сундуки с шелковыми одеялами и пуховыми шалями. Одинокая калмычка скоро сбилась с круга, забросила работу и с каким-то ожесточением стала прогуливать, что только попадало

ей под руку. И за короткое время спустила все свое добро.

И в рыбкоопе Последняя Калмычка продержалась недолго, – не могли держать сторожиху, постоянно пропускавшую  дежурства и ухо­дившую с них когда вздумается. У неё уже ничего не осталось, она обносилась, бед-ствовала. Хозяйки неохотно пускали ее к себе жить…

Мне однажды пришлось видеть, как вырвалось у Последней Кал­мычки наружу сильное чувство, страстная тоска, на миг поборовшая всегдашнюю угрюмую замкнутость. Это было на восходе, когда долж­но было вот-вот показаться из-за лесов правобережья солнце. Пере­зябшая за ночь Калмычка забралась на угор повыше, в полгоры, караулила первые лучи. И когда они наконец  хлынули,  ласковые и яркие, она  внезапно оживилась, стала подставлять им, не жмурясь, лицо, запрокидывая голову, словно устрем-лялась навстречу их жару и свету.

Я стоял внизу, на песке, в тени.

– Иди, иди! – поманила меня  к себе  Последняя Калмычка  и  быстро- быстро  залопотала  на своем языке,  с живостью  показывала на солнце и куда-то вверх по Енисею.

Не понимая слов,  я знал,  что она  рассказывает о своем юге,  о своем жарком  щедром солнце, прокалившем душистый  простор ее степей   и давшем жизнь ее народу. Глаза калмычки блестели, на смуглом бескровном лице скупо показалась краска.

– Это плохо, плохо! – вдруг горько по-русски заключила она и сразу потускнела. Глаза ее угасли, и резко обозначились ранние морщины на облитом утренним солнцем лице.

Последняя Калмычка  внезапно покинула Ярцево. Ходили слухи, будто ей  разрешили  переехать в Енисейск,  где  еще были  живы не­сколько ее земляков. Ничего достоверного о ее дальнейшей судьбе так и не узналось…

                                          Отрывок из повести «ПОГРУЖЕНИЕ ПО ТЬМУ»

                                                                                 Роман-Газета. 1990. № 6.

 

 

Не для печати

 

УКАЗ ПРЕЗИДИУМА ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР

О снятии ограничений в правовом положении с калмыков

и членов  их  семей, находящихся на спецпоселении

 

Учитывая, что существующие ограничения в правовом поло­жении спецпоселенцев-калмыков и членов их семей, выселенных в 1943-1944 годах из бывшей Калмыцкой АССР и Ростовской области, в дальнейшем  не вызывается   необходимостью,   Прези­диум Верховного Совета СССР    п о с т а н о в л я е т:

  1. Снять с учета спецпоселения и освободить из-под админи­стративного надзора органов МВД калмыков и членов их семей, выселенных на спецпоселение в период Великой Отечественной войны.
    1. Установить, что снятие с калмыков ограничений по спецпо­селению не влечет за собой возвращения им имущества, конфи­скованного при выселении, и что они не имеют права возвращаться в места, откуда они были выселены.

 

Председатель Президиума Верховного Совета СССР

К. ВОРОШИЛОВ

Секретарь Президиума Верховного Совета СССР

А. ПЕГОВ

                                                                           Москва, Кремль. 17 марта 1956 г.

 

 

 

                             Давид КУГУЛЬТИНОВ

 

Ушла зима. Достигнув торжества,

Весна опять земле явила милость.

И степь, тучнея, травами покрылась,

Она жива! По-прежнему жива!

А травы слиты с яркой синевой,

И я вдыхаю дня великолепье.

Моя душа легко парит над степью.

Я здесь рожден. Я здесь навеки свой.

И мнится мне: как небо, как трава,

Судьбою приобщен к земному чуду,

Всегда, во всем существовать я буду.

Была бы только степь моя жива.

Была бы только степь моя жива!

                                                 1956

                  Перевод с калмыцкого Якова XЕЛЕМСКОГО

 

Копия

Судья – докладчик Гришина

 

ОПРЕДЕЛЕНИЕ № 44-611

Судебная коллегия по уголовным делам

Верховного суда Казахской ССР

В составе: Председательствующего – Сакбаева

и  членов: Гришина и Харламова

 

Рассмотрев в заседании от 20 марта 1959 года уголовное дело по протесту Прокурора Казахской ССР на  постановление  быв.особого совещания при МВД СССР от 17/VI-1949 года, которым: МАНЖИЕВА МАРИЯ ПАПИШЕВНА, 1897 года рождения, уроженка Ростов­ской области, калмычка, беспартийная, малограмотная, осуждена по Указу Президиума Верховного Совета СССР от 26 ноября 1948 года к 20 годам каторжных работ.

Манжиева признана виновной в том, что, являясь спецпереселенкой, проживающей в г. Новосибирске,  в августе 1948 года  совершила побег с места поселения и, приехав в Алма-Ату, уклонилась от учета спецпоселения.

В протесте ставится вопрос об отмене постановления особого сове­щания в прекращении дела производством за отсутствием в действиях осужденной состава преступления.

Заслушав доклад члена суда Гришиной и заключение пом.проку­рора Каз.ССР Орлова, поддерживающего протест, судебная коллегия:  НАХОДИТ:

протест  Прокурора  Казахской ССР  подлежит  удовлетворению по следующим основаниям: материалами дела не установлено, что Ман­жиева прибыла на жительство в гор. Новосибирск как спецпоселенка. Никаких доказательств о том, что Манжиева из Ростовской  области  выселена с обязательным поселением в гор. Новосибирске нет.

В качестве доказательства вины осужденной представлена кар­точка семейного учета, однако эта карточка не может служить дока­зательством, что она стояла на спецучете, так как в  ней  не указана дата заполнения, отчество заполнено “Булгуновна”, тогда как отчест­во Манжиевой – “Папишевна”. Сын у Манжиевой 1933 года рождения по имени Александр, в карточке семейного учета указано – Петр.

Признавая, что Манжиева по Указу Президиума Верховного Сове­та СССР от 26/ХI-1948 года осуждена неправильно, судебная колле­гия, руководствуясь ст. 444 п.418 УПК РСФСР

ОПРЕДЕЛИЛА:

Постановление быв. особого совещания при МВД СССР от 17/VI-49 г. в отношении Манжиевой Марии Папишевны отменить и за отсут­ствием в ее действиях состава преступления дело производством прекратить.

        Из семейного архива МАНЖИЕВЫХ   

Но 10 лет каторжных работ Мария Папишевна Манжиева пережи­ла. – Прим. ред.-сост.

 

ПОСТАНОВЛЕНИЕ ЦК КПСС

О снятии ограничений по спецпоселению

с калмыков и членов их семей.

” ” марта 1956 г.

 

ЦК постановляет:

  1. Одобрить проект Указа Президиума Верховного Совета СССР

“О снятии ограничений по спецпоселению с калмыков, выселенных из бывшей Калмыцкой АССР и Ростовской области”.

  1. Обязать ЦК КП Казахстана, Узбекистана, Киргизии, Алтай­ский и Красноярский крайкомы КПСС, Сахалинский, Кемеровский, Свердловский, Новосибирский, Томский, Омский и Тюменский об­комы КПСС провести необходимую работу по закреплению калмы­ков в местах их настоящего жительства, исключив возможность их массового выезда из мест поселения.

                                                                       Н.Ф.БУГАЙ.  “Операция “Улусы»           

                                                                                  Элиста, 1991. С 86.                                                                                                                                                                                                         

 

ГЕНОЦИД

 

В  результате  депортации  резко  снизилась  численность  калмыков   в  СССР.

Точного  и  поименного числа  жертв  нет  и  сделать  это  практически  невозможно…   К моменту  снятия  со  спецучета  калмыки  были  рассеяны   по  15  краям  и  областям  РСФСР,  по  13  областям Казахстана,  а  также  в  Узбекистане, Киргизии  и  Таджикистане.  В Алтайском  крае  проживало  19886  калмыков,  в  Красноярском –  16983, в Новосибирской  области  – 15846,  в Тюменской области  –  9364, в  Омской  –  9283…   Всего  в  районах  Сибири   к  началу  1956  года   было  75836  калмыков.  Смертность   среди  калымков  была  в  2  раза  выше ,  чем  у  прочего  населения…

По состоянию на 1 декабря 1939  года в СССР  на­считывалось 134,3 тыс. калмыков. Если  учесть,  что в начале  40-х го­дов прирост населения в Калмыкии составлял 26,4 на 1000 человек населения (по калмыцкому населению прирост был гораздо выше), то нетрудно подсчитать, сколько бы лиц коренной национальности было к периоду выселения в декабре 1943 года – 179,3 тыс. с учетом снижения естественного прироста в 1942 года – 1948 годах до 5 и по­тери 15 % численности мужчин на фронте. Но в 1959 году согласно переписи численности калмыцкого  населения  составила в СССР  106,1 тыс. человек. Если за исходное брать 1887 год  и  возможные приросты, то к 1959 году численность калмыков должна была достичь 690,8 тыс. человек, а если за исходное – перепись населения 1926 года, то соответственно – 255 тысяч человек.

Каковы прямые потери за время насильственного переселения 1943 года и последующих репрессивных акций?

В декабре 1943 года было депортировано 98,6 тысяч мирных граждан. В начале 1944 года было снято с фронтов Великой Отечест­венной войны около 10 тысяч солдат и офицеров калмыцкой нацио­нальности. В ходе выселения было арестовано 750 человек. Итого было депортировано 109,3 тысячи человек. По расчетным данным с 1944 по 1948 год в местах спецпоселения родилось около 5 тысяч де­тей.  По  данным  МВД  СССР, по состоянию на

15 июля 1949 года чис­лилось на спецучете 73,3 тысячи человек. Следователь-но, людские потери за 5 лет составили 114,3 тысячи минус 73,3 тысячи = 41 тыся­ча человек. Но в связи с тем, что период выселения охватывает с де­кабря 1943 года по январь 1957 года, расчеты требуют дополнения.

По расчетным данным за 1949-1958 годы родилось  34,7 тысяч де­тей калмыков, к ним следует прибавить детей, родившихся в 1944-1948 годы. Всего на спецпоселении было 149 тысяч человек. А чис­ленность по всесоюзной переписи  1959 года – 106,1 тыс. калмыков, то есть прямые потери составили 43 тысячи человек.

Цифры говорят о многом. Но геноцид имел и другие последствия.

Калмыки подвергались геноциду до и после депортации в 20-е, 30-е, 40-е, 50-е годы. Об этом свидетельствуют следующие данные:

  1. Всероссийская перепись 1887 года – 190,6 тыс. чел.
  2. Всесоюзная перепись 1926 года – 132,0 тыс. чел.
  3. Всесоюзная перепись 1939 года – 134,3 тыс. чел.
  4. Всесоюзная перепись 1959 года – 106,1 тыс. чел.
  5. Всесоюзная перепись 1970 года – 137,2 тыс. чел.
  6. Всесоюзная перепись 1979 года – 146,6 тыс. чел.
  7. Всесоюзная перепись 1989 года – 174,5 тыс. чел.

Тринадцать лет ссылки, дискриминация всего национального до ссылки и после восстановления автономии породили кризис в языке, культуре калмыцкого народа. Тоталитарная система привела к уничтожению всех культурных построек ламаистской церкви (а их было более 100). Они были не только религиозными центрами, но и средоточием культурной жизни. В них готовились лекари, астрологи, живописцы, создавались библиотеки. Да  и сами они представляли огромную ценность как памятники национального зодчества.

Уничтожение хурулов, насильственное переселение калмыков сопро-вождалось потерей исторических ценностей. Часть их безвоз­мездно пропала, часть сохраняется в запасниках музеев и других   учреждений страны. В родной  Калмыкии  калмыки составляют мень­шинство и возникла проблема языка…

Преступление против народа было совершено в одночасье,   века­ми построенное разрушено в одни сутки –  чтобы восстановить,  возродить народ и его культуру потребуются есятилетия…

                                                                                     Из книги П.Д.Бакаева

                                                                                   “Размышления о геноциде”

                                                                                            г. Элиста, 1992 г.

                    Давид КУГУЛЬТИНОВ

 

Я помню прошлое. Я помню

Свой голод. Больше я не мог,

И русская старушка,

Помню,

Мне хлеба сунула кусок.

Затем тайком перекрестила

В моем кармане свой ломоть.

И быстро прочь засеменила,

Шепнув: “Спаси тебя господь!”

Хотелось мне, ее не зная,

Воскликнуть: “Бабушка родная!”

Хотелось петь, кричать “ура!”,

Рукой в кармане ощущая

Существование добра.

Перевод с калмыцкого Н.МАТВЕЕВОЙ

 

               ПРОЧИЕ СОВЕТСКИЕ НАРОДЫ

 

*  *  *

Вынужденному* переселению в 40-е годы по так называемому “го-сударственному заданию” были подвергнуты 3 011 108 представителей различных национальностей, среди которых были целые народы: ин­гуши, чеченцы, немцы, калмыки, балкарцы и другие.

Кроме  них  215  242  человека  прибыли на места поселения самостоя­тельно, то есть не в специальных эшелонах.  Общая  цифра  переселенных составила 3  226  340 человек.

                                                                     Н. Ф. БУГАЙ.

                             К вопросу о депортации народов СССР в 30-40-х годах

                                                                      История СССР. 1989. № 6

 

 

 

           *   *   *

       … Народ был в те годы “перемолот”. Одних усылали в северные да­ли, других из жарких краев переселяли к нам. Тасовали судьбы людей почем зря. Так вот у нас появилась целая улица немцев, переселенцев с Поволжья. Есть калмыки,  литовцы,  кого только нет,  даже финны есть, –   на десяти языках говорит деревня… Так вот, перемещали людей – в порошок стерли души.

 

                                                                     Виктор  Астафьев

                                                                       Моя земная деревушка. Рассказ

 

________

*Согласно официальной (государственной) исторической концепции, которую поддерживал до 1991 года доктор исторических наук Н.Ф.Бугай, все национальные депортации в СССР были “вынужденными”, т.е. обстоятельства якобы “вынуждали” Сталина совершать над этносами насилие. – Прим. ред.-сост.

 

                                                А.НЕКРИЧ

 

О  РУКОВОДСТВЕ ДЕПОРТАЦИЕЙ

 

Общее руководство депортацией всех народов осуществлял член Политбюро ЦК ВКП (б), член Государственного Комитета Обороны, нарком внутренних дел СССР Л.П.Берия. Непосредственными руководителями операцией по насильственному переселению были его заместители Б.Кобулов и И.Серов. У Кобулова и Серова был на­коплен немалый опыт по депортации народов Кавказа, Бессарабии, западных областей Украины и Белоруссии, Прибалтики. За выдающи­еся “заслуги” в деле депортации и, надо полагать, большое “полковод­ческое искусство”, проявленное при операции “Депортация”, Серов был награжден высшим полководческим орденом – Суворова 1-ой сте­пени. Таким образом  награждались военачальники за успешное проведение операций масштаба не меньше фронта. Кобулов был  расстрелян вместе с Берия. Серов же, благодаря своему участию в аресте Берии и покровительству Хрущева, стал во главе госбезопасно­сти страны, а позднее был назначен заместителем начальника Генш­таба. Он  достиг  звания  генерала  армии  и  стал Героем Советского Сою­за…

Операции по выселению готовились весьма тщательно. Их основ­ным принципом была… внезапность!.. Заблаговременно подведены войска, собран  транспорт,  утверждены  маршруты  движения  автоко­лонн. Операции осуществлялись войсками НКВД,  то есть    внутренними, конвойными и пограничными. Во время войны, несмотря на колос­сальные потери и острую нужду в людях на фронте, в тылу находилось немало войск особого назначения.

Однако помимо  войск  НКВД в Чечено-Ингушетии уже за несколь­ко месяцев до выселения дислоцировались три армии, одна из них тан­ковая. Операцию намечалось осуществить в максимально сжатые сроки. Войска были готовы воспрепятствовать сопротивлению или не­медленно подавить его, если такое возникнет. Реализация задачи об­легчалась тем, что подав-ляющая  часть мужского населения  находи­лась  вне  территории,  где происходила депортация, в рядах Красной Армии, в партизанских отрядах или частично в немецком плену. Эти люди, разумеется, и не подозревали, какая участь уготована их семьям и тем из них самих, кто останется жив.

При переселении никаких исключений не допускалось. Незадолго до выселения на места были отправлены ответственные работники партийного аппарата Чечено-Ингушского обкома ВКП(б) для оказа­ния помощи в осуществлении  депортации  своих  земляков. Они были предупреждены, что за  разглашение  тайны  готовящейся  операции  бу­дут  привлечены к

самой суровой ответственности…

                                                                             Александр НЕКРИЧ.

                                                                                 Наказанные народы.

                                                                    Нью-Йорк: Изд-во “Хроника”, 1978.

 

   Заместителю наркома внутренних дел СССР

     Б.З.К0БУЛ0ВУ

        На основе опыта перевозок карачаевцев и калмыков нами были проведены некоторые мероприятия, давшие возможность значительно сократить потребность в подвижном составе и уменьшить количество потребных поездов*.

Так, по расчету численности спецконтингента требовалось для пе­ревозки их 15 207 вагонов (272 состава), считая как прежде по 56 вагонов в каждом эшелоне. Фактически же было отправлено 12 525 вагонов, или 194 состава по 65 вагонов в каждом. Потребность вагонов была сокращена на 2 652 вагона, или 41 состав (по 65 вагонов в каждом).

Уплотнение погрузки спецконтингента с 40 чел. до 45 чел. в вагоне, при наличии 40-50 % детей в составе спецконтингента, вполне целесообразно.

Упразднением в эшелонах вагонов для багажа было сэкономлено значи-тельное количество вагонов, оборудования (ведер, досок, печей и т.д.)

К недостаткам перевозок спецконтингентов следует отнести невоз­мож-ность проведения санобработки их, в результате чего в дороге имели место случаи заболевания сыпным тифом. Однако в  результате    принятых   мер эпидемия была предотвращена.

Для оперативного состава и войск НКВД потребность составила 4711 крытых вагонов, 1984 платформы.

Начальника  Управления   Орджоникидзевской   железной   дороги Х.Т.Восканова и заместителя начальника дороги К.В.Ильченко необ­ходимо представить к  правительственной награде,  как и других отли­чившихся служащих железной дороги.

 

Начальник 3 Управления народного комиссариата госбезопасности СССР

                                                                                             МИЛЬШТЕЙН

                                                                                            18 марта 1944 г.

                                       Из собрания доктора исторических наук Н.Ф.БУГАЯ

 

 

__________________________________________________

*Для выселения чеченцев, ингушей, балкарцев – Прим. ред.=сост.

 

НЕ МОГУ ПРОСТИТЬ!

 

Не надо называть мое имя – я не боюсь, я уверен, что моя история типична. Я не один такой.

Первое мое детское воспоминание. Мне около четырех. Я с мамой и старшими братом и сестрой шести и восьми лет вместе с другими тетями с детьми нахожусь в темном душном помещении. Время от времени одна стена куда-то девается  и  сквозь железные палки я вижу свет. Меня неудержимо тянет туда, к свету и солнцу, и я проползаю и протискиваюсь через эти железные палки. Но там, на просторе меня ждет дядя с винтовкой. Я уже знаю, это – “часовой”. Он  ловит  меня и толкает, пихает обратно. Слышу умоляющий голос мамы: “Товарищ  часовой,  пусть мальчик погуляет”. И слышу злой окрик в ответ: “Я тебе не товарищ…” –  следует, как я уже тогда понимаю, какое-то очень плохое слово и  “Забери свое отродье!” Я выворачиваюсь из-под толка­ющей меня руки и бью по твердой ноге часового. “Не ругай мою маму! – кричу яростно. –  Она хорошая!”

Меня отшвыривают и втискивают в железо и тьму…

Так  что  не надо говорить мне о милосердии, о ненасилии, убеждать меня забыть, простить… Это я не могу забыть!   За это,  я считаю,  кто-то должен ответить. Персонально! Поименно! Тем более что сегодня я сплошь и рядом встречаю “строителей коммунизма”,  которые гордо вспоминают о том, как они расправлялись с преступными народами,  и сожалеют, что не добили они нас, не прикончили. Нас, кто уже и пеленках попал за решетку, под стражу с ярлыком бандита, преступ­ника, предателя… Я уж не говорю о растоптанных,  поруганных  судь­бах  наших  отцов  и  матерей,  виновных только  в “преступной национальности”.  Это же надо придумать – “преступная националь­ность”!

Не верю, что в стране, правительство  которой  столько  лет  воюет  с собственным народом, преследует за национальную принадлежность, можно говорить о свободе,  прогрессе, справедливости, гуманизме! И  не верю, что в нашей стране что-нибудь  изменится, если  новое  прави­тельство  не выстроит иного отношения  к этим оскорбленным народам. Мне  не  надо  ихней реабилитации, меня не за что реабилитировать! У меня, обвиненного в пеленках, у моих родителей, у всех  погибших-уничтоженных – у всех нас, не сотен,  не тысяч  и  даже не сотен тысяч,  а у миллионов –  у каждого в отдельности и у всех вместе, преданных геноциду народов,  правительство должно просить прощения во всех возможных формах, а не дарить нам реабилитацию – за невиновность!

Иначе не могу простить!  И со мной  все  случайно  выжившие  и оставшиеся людьми.

Ленинград, 1988 год

                                                                         Запись Светланы АЛИЕВОЙ

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Нравится(0)Не нравится(0)