Дж. УМАЛАТОВ

                                                 Я   ПОМНЮ…

 

Февраль 1944 года стал роковым для моего народа – чеченцев-аккин-цев, или ауховцев, издавна живших на территории Дагестана так же, как и для наших кровных братьев – чеченцев и ингушей. Не было среди нас человека, которого не коснулось это жестокое и ничем не обоснованное выселение с родной земли. Беда смертельно ударила по всем и каждому.

Мне в ту  пору  было уже пять лет,  и  я  все  хорошо помню и расскажу о своей семье.

Отца, Умалатова Зулумхана, забрали на фронт в начале 1942 года. Осталось нас трое – мать, старший брат Селамгирей и я. Вернее, четверо: мать, пожалевши, приютила бродячую девочку, лет шести, аварку.

23 февраля жителей села согнали в клуб и объявили, что всех выселяют, времени на сборы дают два часа.

Вещи, которые было разрешено взять с собой, люди кидали в кузов грузовика, а потом влезали туда сами. Подошла наша очередь.  Солдат заглянул в список и сказал, что нас  должно  быть четверо, то есть с той самой  девочкой-аваркой. Мать нарочно оставила ее дома,   ведь  аварцев

не выселяли, а куда повезут  всех и что с нами сделают, никому не было известно. Но объяснить это солдату не удалось. Сесть в машину, в которой находились наши вещи, он не позволил. Покуда мы ходили за оставленной аварочкой, машина ушла. Нас посадили на следующий грузовик, и когда мы добрались до станции Хасавюрт, оказалось, что все, кто уехал раньше, уже отправлены эшелоном, а вместе с ними и наши вещи. Мать ехала в ссылку, не имея ничего на руках, кроме малых детей. Благодарение Аллаху, что  у нее были деньги. Без них мы умерли бы с голоду еще в дороге.  Сразу скажу, что аварочку впослед­ствии у нас забрали в детский дом, и судьба ее так и осталась нам неизвестной.

Привезли нас в Северный Казахстан, в совхоз  Кызыл-Аскерский При-ишимского района на ферму номер три.

Детская  память очень острая. Начиная с сорок пятого года,  ярко пом-ню многое. Летом, после уборки урожая, мы с матерью ходили по стерне, выискивали колосья пшеницы. Дома молотили их, а зерно мололи на “рушил-ке” – домашней ручной мельнице. Крутить ее жер­нов было трудно, но это приходилось делать ежедневно. Весной тайком собирали в колхозном поле оставшуюся с осени и замерзшую в земле картошку. Кроме этой мороженой гнили, ели лебеду, крапиву и другие травы, названия которых я не знаю.

Смерть безжалостно косила людей. Помню  семью, жившую в одной с нами комнате: старые Алип и Райганат с сыном. Первой умерла Райганат.

Ее не в чем было хоронить, и мать отдала нашу единствен­ную простыню. Старик Алип  был  абсолютно  слепой,  но он умудрялся ходить в лес за дровами, а сын его с рассвета и  до поздней ночи пропадал на работе.

Вскоре ушел из жизни  и  старик, саваном ему послужила наша кошма.

Следующим скончался пятнадцатилетний  Мовладин,  тоже  жив­ший  в этой комнате. Он перед выселением приехал погостить к тете. С нею и отправился в ссылку. О судьбе родителей мальчик ничего не знал. Зимой Мовладин возил сено на быках. Одежды теплой у него не было, он   про-студился и заболел. Я и сейчас слышу его жалобный стон, помню, как он просил свою тетю скорей поехать домой к родителям или привезти их сюда, и так умер, глядя на дверь.

Потом умерли два маленьких мальчика, братья  Камалудин  и Жама-лудин. Потом, тоже от простуды, – моя двоюродная сестра Яхмат, –  ведь одежды,  рассчитанной  на лютые казахстанские морозы, ни у кого  не было. Къяхи Муртазалиев умер от голода. И еще, только за сорок пятый год, умерло много детей, имен которых я не помню.

В сорок шестом году мы по-прежнему жили несколькими семьями в одном доме. Голод не отступал. Ели хлеб из гнилой пшеницы, овса, ячменя, проса. Однажды беспризорники, которых было много в селе, принесли матери в шапках ворованную пшеницу, хорошую, чистую. Мать обменяла ее на что-то, однако вскоре явились солдаты и мили­ция, устроили обыск и забрали зерно. А мать долго после того таскали  в комендатуру.

Летом сорок седьмого года мы услышали, что в село Андреевку к зна-комым нам ауховцам приехал с Кавказа некий аварец по имени Ильяс. Аварцы могли свободно ездить по стране. А мы не имели права без особого на то разрешения выйти даже за пределы села. Но все-таки мать решилась украдкой сходить в Андреевку. Она сказала Ильясу, что в соседней Кирги-зии во Фрунзенской области находится на посе­лении ее отец, наш дедушка, который ничего о нас не знает. Матери хотелось передать ему весточку о том, что мы живы. Но Ильяс с готовностью предложил вообще перевезти всех нас в Киргизию, будто бы как свою семью. Мать доверилась ему и пошла на отчаянный риск.

И вот мы с Ильясом двинулись в город Петропавловск. Мать, в благо-дарность за помощь, дала ему тысячу рублей и сказала, что в  чемодане   у нее есть еще три тысячи, которые можно истратить в дороге, если понадо-бится.  В чемодане было все наше имущество и все состоя­ние.

До железнодорожного вокзала мы добрались впотьмах. Ильяс   ве­лел нам взять его маленький  чемоданчик и первыми идти  в битком набитое людьми помещение, а наш чемодан, большой и тяжелый, он, мол, понесет следом. Я помню, как ухватился за ручку чемодана, он был мне как раз до подбородка, и  крикнул маме: “Давай сами понесем!”  Но  Ильяс  грубо оттолкнул меня: “Иди, пацан, за своей матерью!” В дверях я оглянулся и увидел, как он быстро скрылся в темноте. А к нам сразу подошел милицио-нер и потребовал документы и разрешение на выезд. У матери, естественно, ни того, ни другого не было. Нас забрали в милицию.

Нужно  отдать  должное  милиционерам:  они  несколько часов ждали Ильяса. Мать объясняла, что вместе с нами есть человек, у которого нахо-дятся все документы. Конечно, никого в милиции так и не дожда­лись. Инте-ресно, что Ильяс, как позднее мы узнали, поехал-таки в Киргизию к отцу нашей матери, рассказал ему, что встречался с нами, что мы   все   живы-здоровы и передаем ему привет.

Нас же вновь вернули на место, на ферму номер три, а маму вызвали  в район, и больше мы ее не видели до пятидесятого года.

Обворованные, не имея ничего, ни еды, ни одежды, ни денег, мы остались у чужих людей: десятилетний Селамгирей и семилетний я. Очень скоро нас безжалостно выставили на улицу, и мы превратились в бродяг. Перебивались со дня на день случайными подачками сельчан.

Когда наступили холода, нас забрал к себе дядя, брат нашей мате­ри. У дяди была большая семья, и его жена невзлюбила нежданных нахлебников. Особенно ей не по душе пришелся мой брат. Она застав­ляла его работать, не покладая рук, наравне со взрослыми, а  держала  впроголодь.  Если же случались какие-то детские проказы, то винова­тым всегда оказывался он, а не ее дети, которые охотно пользовались этим. Селамгирей долго терпел, однако, едва наступила весна, ушел из дому и стал работать подпаском, помогая пасти рабочих быков в сенокосной бригаде. Если он появлялся в доме повидаться со мной, его грубо выгоняли. Мне было жалко брата, и по ночам, когда все засыпа­ли, я тихонько впускал его в дом. Мы вместе спали на полу у входной двери. Иногда это замечали, и тогда мне сильно попадало.

Как-то раз,  работая  на огороде, мой  двоюродный  брат  пожаловался отцу, что я  отлыниваю от работы, хотя я старался, как мог. Дядя разозлился и замахнулся на меня палкой. Я убежал от него, и с этого времени началась моя самостоятельная бродячая жизнь.

Первую ночь я переночевал в школе, забравшись туда через окно. Рано утром  меня  обнаружила  уборщица  и  прогнала,  пригрозив,  как следует. Следующие ночи я проводил у летних печек, построенных прямо на улице. Сельчане топили их кизяками и готовили на них еду. К ночи  печка свое тепло еще сохраняла, и я, прислонившись боком к ней, сворачивался  на земле калачиком. Утром, перед тем как хозяйки начинали готовить завтрак, я уходил бродить по улицам.

Однажды  ночью  была  сильная гроза, я промок до ниточки, продрог, перепугался  и,  не  зная  куда деться, вбежал в первый попавшийся дом. Только я сунулся в сени, вышла бабка и… не прогнала меня, не обоз­вала вором, а пожалела. Завела в комнату, стянула  все  мокрое,  разве­сила сушиться, накормила и уложила спать на мягкой кошме. За всю мою семи-летнюю жизнь  не знал  я слаще сна и  приятнее постели. Бабка дала мне даже одеяло и подушку. Утром я, разумеется, ушел, но навсегда остался благодарен этой доброй женщине.

Грозы в Казахстане случаются часто. Теперь я стал опытнее, и  пригля-дел себе для ночевок вагончик, в котором переодевались и обе­дали рабочие сенокосной  бригады,  при  которой  подпаском  был  мой  брат. Бригада работала все лето, переходя с места на место и перета­скивая вагончик за собой. Я выяснял, куда его должны перевезти, и проделывал вслед за ним по три – четыре километра пешком.

Особенно запомнилась мне одна ночь. Вагончик стоял далеко от села, на опушке леса. Я приплелся сюда засветло. Повара жалели меня  и иногда подкармливали обедом. Закончив работу, бригада уехала в село. Брат спро-сил, поеду ли я с ними, но я отказался, ведь там мне негде было ночевать. Когда все уехали, я побродил вокруг в поисках чего-нибудь теплого (вдруг кто-то из рабочих – так бывало – оставил свою телогрейку), но ничего не нашел и, войдя в вагончик, лег спать прямо на голом полу. Проснулся  я вскоре от комариных укусов. Тучи  комаров  проникли в вагончик через разбитое окно и от них не было никакого спасения. Тогда  я  вздумал забраться в котел, в котором готовили пищу, и накрыться крышкой.  На круглом глубоком дне было не до сна, но все же здесь не донимали комары. Скрюченный, полежав немного, я почувствовал еще и нестерпимый холод металлических стенок котла. Пришлось вылезти. Прыгая от холода, я с не-терпением ждал утра. Выйти впотьмах наружу было страшно: кругом по степи рыскали волки.

На рассвете к вагончику подскакал пастух, вошел, покачал голо­вой. Ему стало жаль меня. Он отдал мне свою телогрейку и посовето­вал залезть в балаган, сделанный из сена. Там было тепло, и я уснул. С тех пор я больше не ночевал в пастушьем вагончике, а приспосо­бился спать под плетеными из ивовых  прутьев  коробами, в которых перевозили разные грузы. Когда же участились осенние дожди, устро­ился в кабине трактора, что стоял возле кузницы. Иногда спал в сеялке, спасаясь от дождя крышкой, однако было очень холодно.

К такому образу жизни я постепенно привык, и насмешки над тем, что я чеченец, то есть самый презренный человек, уже принимал как должное.

Однажды я увидел в селе высокого, заросшего густой бородой чело­века в буденовке и с сумой за плечами. Штаны и шинель были разо­драны, висели клочьями. За ним тянулась ватага ребятишек, дразнили его, кто как мог. Человек не оглядывался. Он был до того худ и измож­ден, что пошатывался на ходу. Когда он приблизился, я расслышал чеченские слова: “Умираю от голода”.

Я знал всех сельских ребят. Они не обижали меня, наоборот, под­карм-ливали, как могли: кто приносил кусок хлеба, кто огурец, кто картофелину, кто луковичку. Я объяснил ребятам, что человеку плохо от голода. Они сразу же сделались серьезными, перестали его дразнить и  разбежались по домам. Не  успел я усадить странника на траву, как  они  вернулись с домашней снедью. Глаза изголодавшегося загорелись при виде еды, но ко рту он не поднес ничего, трясущимися руками все сложил в пустую суму. Собрались женщины, вынесли муку, еще что-то. Странник благодарно прижимал руки к груди, говорить он не мог. Тяжело  поднялся с земли  и пошел в обратный путь. Старшие сказали мне после, что это чеченец Крымсултан Гоймасов, красный партизан,  воевавший за Советскую власть в Чечне и   Дагестане, живет он в казахском селе Бексеит в восьми километрах отсюда. Вскоре Гоймасов умер, похоронили его в той самой драной партизанской шинели. Не во что было обернуть его тело.

Осенью я сильно заболел и пришлось снова проситься к дяде в сени. Его просторный  глинобитный  дом  был  построен  на  казахский манер.

В сенях стояла большая низкая печь, на которой можно было лежать, как на нарах. Невыносимо болел живот. Иногда меня становилась жалко даже дядиной жене. Она  нагревала  кожаную  шапку и бросала  ее  мне. Я при-кладывал  приятное  тепло к животу, но и оно мало помо­гало.

Тайком приходил брат. Я в темноте тихонько впускал его в сени, а рано утром он, незамеченный, уходил. С каждым днем мне станови­лось все хуже. Я уже не мог вставать. Брат решил отправить меня в больницу на централь-ную усадьбу. Туда раз в день ездили за почтой.

Брат взвалил меня на спину и потащил к почтовой бричке. Попро­сить кучера подогнать ее поближе он не осмелился. Ноги Селамгирея подкаши-вались от тяжести, он сам был очень слаб. То  и  дело мы останавливались. Это заметила старая чеченка Фатима и помогла донести меня до брички.

Но кучер объяснил,  что без направления местного фельдшера в больницу не возьмут. А здешний фельдшер находится на ферме номер один в восьми километрах от нашего села. Что делать?

И добрая Фатима отнесла меня к фельдшеру – это  за  восемь-то  кило-метров! Фельдшер без слов дал направление в больницу, устроил на попут-ную повозку.

Врачи определили: дистрофия, сильное истощение организма. Пролежал я в больнице месяц. И как же мне не хотелось выписываться оттуда!

Вернувшись в свое село, я снова начал голодать. Наступила новая зима, и опять мы прятались от стужи  в  дядиных сенях. Однажды, не стерпев, я завыл. Дико, протяжно. Жена дяди выглянула из комнаты и зло потребовала: “Перестань выть по-волчьи!”  Брат ответил, что я не озорую, мучаюсь от голода. Тогда она принесла ведро пшеницы и рушилку, которую с трудом крутили по двое взрослых, и велела намо­лоть муки, пообещав за это испечь нам лепешки.

Выбиваясь из сил, брат до самого вечера крутил жернова. Я не мог ему помогать,  руки висели плетьми. Пшеницу он смолол  всю, но лепешек нам так и не дали.

Когда морозы стали особенно лютыми,  а температура  в сенях почти такой же, что и на улице, нас впустили в дом, под нары, и даже давали ино-гда свои объедки.

Часов в пять меня  будили и отправляли по полной темноте гнать сов-хозный скот, за которым ухаживал мой дядя,  к незамерзающему  озеру на водопой. Это было метрах в трехстах от дома. Однажды был сильный буран, он буквально срывал с моих плеч все, что на них было. Я спрятался за сугроб от пронизывающего до костей ветра. И забылся.  Нашел меня там уже без сознания, обмороженного,  и принес под мышкой домой наш конюх, одно-рукий казах Касенов…

Писать воспоминания детства очень трудно: это целая вереница горьких, безрадостных дней. То всплывает в памяти, как приходилось ночевать на кладбище, то, как тонул в озере, то, как чуть не погиб под гусеницами трак-тора. Сам не знаю, каким чудом я сумел выжить. Впрочем, нет, знаю. Конечно, только благодаря добрым людям, кото­рых во время высылки встречал все-таки много чаще, чем плохих. Я помню их и благодарен им всем.

6 января пятидесятого года в село вернулась мать. Уголок до конца холодов нам нашелся, а летом из пластов дерна построили себе зем­лянку, в которой прожили пять лет. В пятьдесят пятом году мы все же переехали в Киргизию к маминому отцу. Там с помощью родственни­ков и земляков построили настоящий дом, а когда был снят режим спецпоселения с народа и появилась возможность по оргнабору рабо­чей силы поехать ближе  к родному месту, продали дом совсем за бесценок и переехали в Дагестан.

Теперь  родное  село было совсем близко,  и,  конечно,  мы мечтали  попасть в отчий дом, но на всех дорогах и тропах к нашим бывшим селам стояли вооруженные военные посты. Вокруг тех мест, где  нас поселили, была установлена круговая охрана. Возвращение “к себе” оказалось возможным только на словах.

И по сей день мы живем там, куда нас поселили. А дома отцов,  дедов и прадедов – совсем неподалеку от нас, но там живут чужие люди.

Я помню, как вместе с другими детьми пел в школе:  “Широка страна моя родная…”  и  “За детство счастливое наше спасибо, родная страна”. Пел  и ничего не понимал!

После  редепортации северокавказских народов наших юношей вновь стали призывать в армию, чтобы охранять и защищать большую Родину.

А наша малая Родина, истерзанная и поруганная, так и оста­лась без охраны  и защиты… Неужели навсегда?!

 

                                                 Перевод с чеченского Татьяны САРТАКОВОЙ

                                                                                                                     1990

 

 

С е к р е т н о

Председателю Совета Народных Комиссаров РСФСР

Товарищу Косыгину А.

По вопросу

Об учете, хранении и реализации

имущества спецпереселенцев  в Дагестанской АССР

 

Еще до приезда  в  Махач-Кала  бригады   Народного Комиссариата Государственного Контроля РСФСР,  в Совнарком ДАССР  и Обком ВКП(б) поступили  сигналы  о  разбазаривании  и  хищении  имущества  спецпересе-ленцев, в отдельных населенных пунктах, присоединен­ных к Дагестанской АССР  районов.

Командированная  Совнаркомом ДАССР  и  Обкомом ВКП(б)  в эти районы комиссия установила целый ряд фактов бесконтрольного хра­нения, порчи, хищения, разбазаривания и присвоения отдельными лицами части этого имущества. Отдельные из этих фактов отражены в докладной записке руководителя бригады Наркомата Государствен­ного Контроля РСФСР тов.Дроздова.

Рассмотрев 20 сентября с.г.  материалы  комиссии  Обкома и бригады Наркомата Госконтроля РСФСР, бюро Обкома ВКП(б): [перечень принятых организационных мер ]

В результате принятых организационных мероприятий:

  1. Заведен учет оставшегося от переселенцев имущества и произ­ведена их инвентаризация за исключением 4-х населенных пунктов в Андалалском районе.
  2. Обревизовано большинство складов, ревизия  их  в  Введенском  и Шургатском районах заканчивается.
  3. Значительно усилилась реализация имущества.
  4. Произведенными ревизиями складов выявлено хищение имуще­ства на 132,5 тысяч рублей.

Прокуратурой  Дагестанской АССР  привлечено  к  уголовной  ответ­ственности за разбазаривание и хищение имущества спецпереселен­цев 132 человека, в том числе 34 человека должностных лиц.

  1. Проведена большая работа по установлению к изъятию из поль­зования   отдельных  лиц  и  организаций  и  по передаче  колхозам вновь выявленного, так называемого “бесхозного” скота.
  2. Отобрано у отдельных лиц и организаций расхищенные, неза­конно приобретенные, присвоенные и взятые под сохранные расписки  261,0 тонн зерна, 443 головы крупного рогатого скота,  219 голов овец и коз, 9 лошадей, 137 кроватей, 18 швейных машин, 98 ковров, 21 кошма, 8 сепараторов, 7 ка-ракулевых шапок и прочее имущество и продукты (мебель, посуда, карто-фель, крупы) на сумму по рыночной стоимости около одного миллиона рублей. Данные эти далеко не пол­ные.
  3. Улучшено хранение зерна, оставшегося от спецпереселенцев, и оно, на основе распоряжения Совнаркома Союза ССР от 8 октября с.г. за N 19659 и постановления его от 12 октября с.г. за N 1372, полностью распределено между районами для оказания продовольственной помо­щи нуждающимся колхозникам.
  4. Приняты меры к ликвидации искусственно насажденных подсоб­ных хозяйств и к сокращению их размеров до пределов возможного освоения с изъятием и передачей части скота колхозам. Постановле­нием Совнаркома ДАССР  N 699  от 3 октября 1944 года значительная часть скота и сельхоз-инвентаря, находившихся во временном пользо­вании подсобных хозяйств НКГБ и других организаций, в связи с ликвидацией или сокращением объема   этих хозяйств, переданы в распоряжение Наркомзема ДАССР для распределения между пересе­ленческими колхозами.
  5. Почти во всех присоединенных к республике районах закончена Госстрахом оценка жилых и прочих строений и на места командиро­ваны представители Сельхозбанка для срочного завершения работ по оформлению обязательств колхозников за полученные ими построй­ки.

Перехожу к изложению мер, принятых по фактам, приведенным в докладной записке тов. Дроздова.

В Ново-Лакском районе выявлены дополнительные факты остав­ления  у себя отдельными руководящими районными работниками ча­сти изъятых у осужденных лиц вещей, причем стоимость этих вещей в большинстве случаев не оплачена.

Меры к пресечению допускаемых злоупотреблений принимаются.

В отношении ряда руководящих работников райкомов ВКП (б) и  пред­седателей райсоветов депутатов трудящихся прокуратурой Республи­ки сделаны Обкому ВКП (б) соответствующие представления.

 

                 Председатель Совета Народных Комиссаров Дагестанской АССР

                                                                                             А. ДАНИЯЛОВ

                                                                           Публикация Дж.УМАЛАТОВА

 

Народному Комиссару Внутренних Дел Союза ССР

Товарищу БЕРИЯ Л.П.

О положении населения районов быв. Ч.-И.АССР,

присоединенных к Дагестанской АССР

 

Во включенные в Дагестанскую  АССР Андалалский, Веденский, Ритлябский, Шурагатский районы быв. Ч.-И. АССР и в быв. Ауховский район ДАССР в 1944 году из горных районов республики и  Грузинской ССР переселено 16 740 хозяйств (61 000 чел.) вместо 6300 хозяйств, предусмотренных постановлением Совнаркома Сою­за ССР N -255-74 сс

от 9 марта 1944 года и распоряжением Совнаркома Союза ССР N -5473 сс

от 11 марта 1944 года.

Народы Дагестана высоко оценили решение партии и правительст­ва о присоединении к Дагестану части районов быв. Ч.-И. АССР,   разрешившее вопрос о выходе части горцев из земельной тесноты и нужды. Несмотря на трудности организационного периода, план ве­сеннего сева 1944 года был выполнен переселенцами в сжатые сроки на 101%. Однако массовое заболе-вание переселенцев малярией, в самую страдную сельскохозяйственную пору выведшее из строя зна­чительное количество населения, не дало возможности закрепить до­стигнутые успехи, привело к гибели части посевов и  к  чрез-мерно низкому урожаю.

К концу августа 1944 года в этих районах было зарегистрировано 10 000 случаев заболевания малярией, что отрицательно отразилось на проведении озимого сева, план которого колхозами новых районов был выполнен только на 61 %.

Тяжелые материально-бытовые условия переселенцев (пересели­лись из горных районов, в основном, маломощные хозяйства), край­няя нужда в одежде, в частности в белье, отсутствие мыла, не­регулярная работа бань и отсутствие их в ряде населенных пунктов вызвало в осенне-зимний период среди переселенцев заболевание сыпным тифом.

Совнаркомом  Дагестанской АССР  и  Обкомом ВКП (б)  во все эти районы были направлены эпидемические отряды  в составе 100 чело­век медицинских работников, были развернуты стационары на 1000 человек для госпитализации тяжело больных малярией и дистрофи­ков, организованы питательные пункты, завезены медикаменты и дезинфекционные средства. В этих районах и в настоящее время про­должают работать эпидемические отряды…

Совнаркомом Союза ССР оказана  большая материальная помощь населению новых районов республики. Сверх выдаваемых плановых фондов, было отпущено этим районам свыше 7000 тонн кукурузы для   продоволь-ственных нужд и на семена, 165 тонн муки, 40 тонн круп и макарон, 25 тонн сахара, 10 тонн жиров, 15 тонн сыра, 10 тонн мяса, 30 тонн  хозяйственного мыла, 124 000 метров хлопчатобумажных тканей, 2000 метров шерстяных тканей, готового платья и трикотаж­ных изделий на 825 000 рублей и 2500 пар обуви, Кроме того, в самой республике были изысканы и отправлены в новые районы до 40 тонн продовольственных товаров (масло растительное, брынза, рыба, джем, сахар), 24 тонны хозяйственного мыла и промышленных това­ров на сумму около 250 000 рублей.

Совнарком Союза ССР разрешил передать переселенцам безвоз­мездно жилье и прочие строения стоимостью до 5000 рублей и остав­шееся от спец-переселенцев не реализованное домашнее имущество на 4 млн. рублей.

Несмотря на принятые меры по ликвидации заболеваний малярией  и сыпным тифом и проведение лечебно-профилактических меропри­ятий, и в текущем году продолжают иметь место случаи рецидива малярии и значительное заболевание сыпным тифом.

Низкий урожай 1944 года (2,5 цнт. с га) и невозможность покрытия потребности  в  продуктах, несмотря на оказанную помощь, привело к увеличению дистрофиков и смертности среди них.

Санитарно-эпидемическое состояние новых районов, вызванное тяжелым материально-бытовым положением переселенцев, несмотря на принятые оздоровительные мероприятия, остается неблагополуч­ным…

Проверкой на местах установлено, что выделенные новым районам продовольственные и промтоварные фонды не всегда использовались по назначению. За время с 1 мая 1944 года по 1 мая 1945 года проку­ратурой ДАССР привлечено к уголовной ответственности за разбаза­ривание и расхищение имущества спецпереселенцев, скота, хлеба и товаров, пред-назначенных для переселенцев, – 158 человек.

На основе Ваших указаний нами намечено и проводится ряд меро­приятий по организационно-хозяйственному укреплению колхозов в новых районах и предупреждению заболеваний среди населения и по выполнению плана развития животноводства.

Для укомлектования  и  укрепления  новых районов руководящими работниками и специалистами, в течение апреля текущего года на­правлены на постоянную работу 24 человека руководящих работников и  9 специали-стов. Выделено 7 автомашин для доставки товаров с пристанционных баз в районные центры. Для осуществления мер по улучшению политического и экономического положения в новых рай­онах, а также для оказания практической помощи партийными и советскими организациями и проведения месячного сева в районы выехали 2 заместителя председателя Совнаркома ДАССР,  2 секретаря Обкома ВКП(б) и заведующий отделом Обкома ВКП(б).

                                     Председатель Совнаркома ДагАССР   Л.ДАНИЯЛОВ

                                                           Секретарь Обкома ВКП(б)   Л. АЛИЕВ

 

                                                                       Публикация Дж. УМАЛАТОВА

 

                                      Магомед МУСАЕВ

 

                                  СУДЬБЫ НАРОДНЫЕ

Очерк

 

23 февраля 1944 года. Со всех глухих уголков опальной республики на заранее подготовленных подводах и машинах людей свезли к же­лезной дороге. Растерянных, перепуганных, ничего не понимающих в происходящем горцев заставляли лезть в товарные вагоны; набитые  битком их закрывали наглухо, и поезд отправлялся. Куда – не знал никто.

В одних вагонах, к счастью обездоленных, стояли железные печки-буржуйки, кое-как согревавшие в февральскую стужу, другие вагоны, хоть и назывались теплушками, не отапливались вовсе. В щели заду­вало снегом, пол покрывался ледяной коркой, люди, одетые по-кав­казски легко, беспо-мощно жались друг к другу, ища спасения от пронизывающего до костей холода.

Дорога тянулась две недели. Все это время не кормили, на останов­ках не выпускали – везли, как скот. Через большие станции на полном ходу про-летали стонущие, плачущие, кричащие, взывающие к мило­сти Аллаха эшелоны. Но Аллах был к ним глух.

От холода, голода и грязи начались болезни. Людей косил тиф, похоронить же умерших не давали. На редких остановках в пустын­ных степях солдаты ходили по вагонам, выносили трупы. На глазах протестую-    щих родственников их тут же, прямо у насыпи забрасывали наспех снегом. Люди стали прятать покойников.

Я помню, как двое – сержант и солдат – искали в нашем вагоне мерт-вых. Подошли к сидящему в углу странному обросшему человеку, возле которого сжалась в комок худенькая женщина. Вдруг она резко вскочила и загородила своим телом мужчину.

– А ну-ка! – грубо оттолкнул ее сержант и  дулом автомата ткнул сидящего в углу.

Обросший человек тяжело завалился на бок. Не слушая криков женщины, сержант с солдатом подняли покойника за руки, за ноги и понесли к выходу. С отчаянным воплем и обезумевшими глазами женщина кинулась на сержанта. Тот бросил покойника, вскинул ав­томат и в упор пристрелил ее. Люди в вагоне сжались от страха, украдкой следя, как поспешно выносили оба трупа, как с грохотом закрывали на железные засовы дверь.

Неудивительно, что к месту назначения доехала только половина высланных, остальные погибли в дороге. Могилы их остались неизве­стными.

Наш эшелон выгрузили на станции “52-й километр” в Северном Казахстане. Не могу забыть, как люди, выйдя, наконец, из своей тюрьмы на колесах с рыданиями бросались в объятия друг к другу, метались в поисках родственников и знакомых, оплакивали умерших. “Ва-а, что с нами будет?! Ва-а, что мы будем делать?!” –  стонали и голосили женщины. У каждой на руках и за спиной плакали дети. Мужчины, как всегда не позволявшие себе уронить слезинку, с опу­щенными головами сразу принялись тут же, пока не отобрали, хоро­нить тайком привезенных покойников. Старики, опустившись на колени в снег, молитвенно поднимали руки к небу.

А вокруг стояло оцепление  –  недоумевающие солдаты со штыками наперевес. Что творилось в душах этих молодых парней? По глазам многих из них было видно, что им очень тяжко.

За спинами охраны шло совещание по рассортировке прибывшей рабо-чей силы. Представители колхозов, совхозов и промышленных предприятий внимательно присматривались к семьям спецпереселен­цев, отбирая себе крепких, молодых, с каким-то багажом при себе. Понемногу толпа обездо-ленных людей редела. Оставались безимущие старики и одинокие женщины с малолетней ребятней.

У каждого из них судьба сложилась по-своему. Я расскажу об одной.

Семилетний Анзор со страхом наблюдал, как телега за  телегой   увозили куда-то работоспособных людей. Страшно было не ехать, страшно было остаться здесь, под открытым небом, на холоде и ветру. Его мать беспомощно лежала на узлах, не в силах даже присесть. Любому сразу было видно, что она тяжело больна. Анзор бежал за каждым фургоном, за каждой телегой в надежде, что их тоже возьмут с собой. Но никто ими не интересовался. Обессилевший от безуспеш­ной беготни, Анзор прикорнул возле матери.

Бекист с тоской смотрела на спящего сынишку, она ничем не могла ему помочь. Даже погладить беспокойно вздрагивающего во сне маль­чика у нее не было сил.

–  Где? Где он? – встрепенулся Анзор. –  Куда он делся, мама?

– Кто, сыночек? – ласково спросила мать.

–  Отец! Я видел отца. Где он? – растерянно озирался по сторонам мальчик.

– Отец на войне, сынок. Это тебе приснилось.           Анзор всхлипнул и заревел.

В это время к ним подошла высокая, крупная казашка в длинной шубе, подпоясанной кушаком. На голове у нее была лисья шапка с длинным хвостом, в руке витой кнут.

Анзор тут же перестал плакать, бросился к женщине и ухватился за кнутовище. Не говоря ни слова, он с мольбой заглядывал в ее глаза. Женщина ласково погладила его:

– Ну, маленький горец, пойдем в колхоз “Кзыл Октябрь”?

Анзор ничего не понял по-казахски. Казашка повторила то же самое на русском языке.

– А как же! – по-чеченски воскликнул Анзор и, подпрыгнув от радости, обнял свою спасительницу.

– Мама, мама! Вставай! – кинулся он к матери. – Нас берут! Казашка наклонилась к Бекист:

– Мужа нету?

– Он на фронте, с начала войны, – ответила Бекист.

– Я, Нагима, заместитель председателя колхоза. Собирайтесь, пой­демте!

Бекист с трудом приподнялась. Нагима, видя, как ей тяжело, пока­чала головой:

– Сиди! Я сейчас подгоню сюда фургон.

Вскоре она вернулась, ведя под уздцы запряженного в фургон вола. Вслед за ней появился на лошади какой-то человек: видимо, председа­тель колхоза.

– Что это ты, Нагима-апа, собираешься делать?

– Как что? – пожала плечами казашка. – Беру эту семью.

– На что она нам нужна? – окривил губы председатель. – Мы же не собес.

–  А куда им деваться? Замерзать на снегу? Видишь, женщина боль­на.

–  Вижу. Именно поэтому они нам и не нужны. Нам рабочие руки отбирать надо. А о больных пусть думают другие.

–  Ну нет, – мотнулся длинный хвост на шапке Нагимы. – Это люди, и мы люди. А ты не бойся, баскарма, я заберу их к себе.

Нагима привезла Бекист и Анзора в свой дом. Она жила с мужем-инвалидом, потерявшим ногу на войне, и с сынишкой Бескемпером, ровесником Анзора. Казахская семья тепло приняла переселенцев. Подкормили их, выходили больную.

Весной Нагима устроила Бекист на работу в колхоз, Анзора с осени определила в школу. Потекла жизнь, такая же трудная, как у всех. Такая же, да не такая…

Каждую неделю спецпереселенцам надлежало являться в коменда­туру, в любую погоду в точно установленный день и час. Комендатура находилась далеко, а ходить пятнадцать километров туда и пятнад­цать обратно приходилось пешком. Кроме этого выходить за пределы аула без специального раз-решения запрещалось строжайше. Наруше­ние запрета каралось жестоко: от трех до десяти лет тюрьмы.

Бекист изводилась без вестей от мужа. На ее письма с новым адре­сом ответа не было. Знал ли муж вообще, какая беда постигла его семью, всех земляков? Доходили ли до него ее письма? Кто-то говорил, что всех воевав-ших чеченцев и ингушей отозвали с фронта и отправи­ли в ссылку вслед за соотечественниками. А правда это или нет – кто знал?

Конечно, Бекист не могла знать, как складывалась на фронте судь­ба ее мужа Расу Ятуева. Он был отважным защитником Сталинграда, получил орден за эту битву. Потом форсировал Днепр. В бою был  ранен и захвачен в плен. От гитлеровцев он и узнал, что чеченцев насильно вывезли с родных мест. Враги предложили ему свободу и благополучие, если он перейдет на сторону немцев  и с оружием  в  руках выступит против Советской власти, так бесчеловечно поступившей с его народом.

Мало того, что горец ответил  гордым отказом. Он  сумел  бежать  из плена, захватив  при  этом  немецкого офицера. От офицера штаб по­лучил ценнейшие сведения о том, что немцы зарывают в землю ору­жие и боепри-пасы на случай своего возвращения в эти места. Разведка подтвердила, что старший лейтенант Ятуев точен в своем донесении. Наша дивизия пошла в наступление и захватила  много военных тро­феев. В том числе танковый парк и огромные подземные склады боеприпасов. Однако вместо положен-ной награды Ятуеву готовили демо­билизационный лист. Полковое командо-вание, боевые друзья, уважая отважного офицера,  решили оформить ему отпуск домой, к семье. Демобилизационный лист, о котором не сказали ни слова, они собира­лись послать следом по казахскому адресу.

Но Расу не доехал до Казахстана. В пути добрые люди  разъяснили  ему, что сразу по приезде он будет взят на спецучет в комендатуру НКВД,  куда должен будет два раза в месяц являться для подтвержде­ния, что не сбежал. И вместо героя войны он превратится в презрен­ного спецпереселенца, во врага народа.

Расу повернул назад. Никому неизвестно, каких трудов стоило ему разыскать на передовой свою дивизию. Он хотел воевать, но командир, не ожидавший его возвращения, зачитал приказ об отчислении стар­шего лейтенанта Ятуева из армии до особого распоряжения. Потрясен­ный Расу, выскочил из командирской землянки, тут же хотел застрелиться. Друзья выбили револьвер из его руки.

В это  время  гитлеровцы  открыли  ураганный  огонь  по передовой, потом перенесли его в глубь нашей линии. Дивизия приняла ожесто­ченный бой. Все смешалось. Расу Ятуев пошел в наступление безоруж­ным. И только в рукопашной схватке у безымянной высоты вырвал у фашиста автомат.

На высоту он прорвался первым с небольшой группой храбрецов. Много захватчиков полегло в том бою от рук Ятуева. Но перевес был на стороне врага, высотку окружили со всех сторон. Горстка ятуевских смель-чаков редела. Наконец, в живых остался один Расу. Патроны у него кончи-лись. И весь полк видел, как он бросился в рукопашный бой.

Когда наши, поднявшись в новую атаку, смели фашистов, товари­щи нашли израненного Ятуева, он еще дышал. Его последние слова были: “Я честно погиб за Родину!”

После боя по приказу командира на могиле Расу поставили фанер­ный обелиск с надписью чернильным карандашом: “Здесь похоронен старший лейтенант Расу Ятуев, Герой Советского Союза”.

Ничего этого не знала и не могла знать Бекист.  От непомерной тоски, от непосильной для нее жизни, она таяла на глазах. Наконец, не выдержав, слегла. Перед смертью она подозвала сына:

– Анзор, будь всегда  благодарен  Нагиме-апе и Сабиру-аке, они очень добрые люди. Постарайся не доставлять собой  лишних забот этой семье.

Не сторонись посильного труда, сынок. Будь трудолюби­вым и честным. Жди  отца! Я  не знаю, где он, и жив ли вообще, но в любом случае он – герой, потому что твой отец – настоящий мужчина. Будь таким, как он! И вообще – не забывай свою родину, сынок!

Сказав эти слова, мать навеки закрыла глаза.

Хоронили Бекист на следующий день. Чужие  люди  несли погре­бальные носилки, Анзор хватался за них, словно хотел остановить, задержать еще немного в этом мире свою маму.

Он не пошел на кладбище, а только смотрел вслед удаляющимся носилкам. Они становились все меньше и меньше, и, наконец, мир опустел для мальчика.

–   Все! –  прошептал Анзор дрожащими губами Бескемперу, стояв­ше- му рядом с ним. –  Мамы нет, и я пропал!

Бескемпер крепко обнял друга:

–    Ничего подобного!  Ата  сказал, что мы будем жить вместе.  И  что тебе не дадим пропасть.

Нагима-апа и Сабир-ака жалели Анзора, относились к нему, как к сыну. И он очень был благодарен им за заботу, но шло время, а тоска по матери не проходила. Он мало ел,  плохо спал и все вынашивал мысль бежать из аула  в родное село.

Однажды Анзор возвращался с ребятами из школы. Один из маль­чиков, Рахим, пристал к нему:

–   Ты  почему  не  подсказал мне  на уроке?  Ведь ты же знал ответ!  Ух, гадина!   Правильно вас выселили с Кавказа!   Все вы предатели!

Бескемпер,  круто развернувшись,  ударил  Рахима  портфелем.

–   Не обращай ты на него внимания! –  успокоил он побагровевшего от обиды Анзора. –  Он дурак, и все!

Наутро, никому ничего не сказав,  Анзор исчез.  Нагима сбилась с ног  в поисках мальчика. Она посылала многочисленные запросы, ез­дила сама  в разные концы, но все было безуспешно.

Только много лет спустя получила она письмо от беглеца. Анзор писал, что никогда ни на минуту не забывал он доброты их семьи.  Потом коротко рассказывал о себе.

Он долго скитался по стране, пока его не поймали на каком-то вокзале и не забрали в милицию. Оттуда, как бродяжку, передали в детскую колонию для трудновоспитуемых, но там пришлось не слаще, чем в скитаниях. Он убежал из колонии и попал в воровскую шайку. А шайка есть шайка, и было там все, вплоть до квартирных краж. В конце концов, он попался и отсидел в тюрьме три года. К тому времени уже была объявлена реабилитация чеченцев и ингушей, и, выйдя из заключения, он поехал в восстановленную республику. Но и там про­должалось хождение по мукам. Жить было негде и не на что. Прихо­дила мысль о самоубийстве. А помогло чудо: совершенно случайно встретил человека, который воевал вместе с отцом, и по сильному сходству признал в незнакомом юноше сына Расу Ятуева. Фронтовой друг отца помог устроиться на работу, помог с жильем, и, главное,  рассказал, каким героем был отец. Это придало Анзору сил.  Отец не сдавался до последнего, и сын не имеет права сдаваться. И как бы ни была трудна и несправедлива жизнь – род отца, деда, прадеда не должен прерываться. Поэтому он вскоре приедет к своим дорогим казахским родственникам показать молодую жену и вместе с ней поклониться могиле матери…

                                              Перевод с чеченского Татьяны САРТАКОВОЙ

 

УКАЗ ПРЕЗИДИУМА ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР

 

О снятии ограничений по спецпереселению

с чеченцев, ингушей,  карачаевцев и членов их семей

 

Учитывая, что существующие ограничения в правовом поло­жении находящихся на спецпоселении чеченцев, ингушей, кара­чаевцев и членов их семей, высланных в период Великой Отечественной войны с Северного Кавказа, в дальнейшем не вызывает необходимости Президиум Верховного Совета ПОСТА­НОВЛЯЕТ:

  1. Снять ограничения по учету спецпоселений и освободить из-под административного надзора органов внутренних дел   СССР чеченцев, ингушей, карачаевцев и членов их семей, вы­сланных на спецпоселение в период Великой Отечественной  войны.
  2. Установить, что снятие ограничений по спецпоселению с лиц, перечисленных в статье  первой  настоящего Указа, не  влечет  за собой возвращение им имущества, конфискованного при вы­селении, и что они не имеют права возращаться в места, откуда   были выселены.

 

                                     Председатель Президиума Верховного Совета СССР

                                                                                                К.ВОРОШИЛОВ

                                            Секретарь Президиума Верховного Совета СССР

                                                                                                           А.ПЕГОВ

                                                                   Москва, Кремль. 16 июля 1956 года

 

 

УКАЗ  ПРЕЗИДИУМА  ВЕРХОВНОГО  СОВЕТА  СССР

О  восстановлении  Чечено-Ингушской АССР  в  составе  РСФСР

 

В целях создания необходимых условий для национального развития чечено-ингушских  народов,  Президиум Верховного Со­вета СССР  п о с т а н о в л я е т:

  1. Признать необходимым восстановить национальную авто­номию чечено-ингушских народов.
  2. Рекомендовать Президиуму Верховного Совета РСФСР:

а) рассмотреть вопрос о восстановлении Чечено-Ингушской АССР в составе РСФСР;

б) установить границы и административно-территориальное устройство ЧИ АССР;

в) утвердить Оргкомитет ЧИАССР, на который возложить впредь до выборов в Верховный Совет АССР  руководство  хозяй­ственным и культурным строительством на территории респуб­лики.

  1. Считать утратившим силу Указ Президиума Верховного Совета СССР от 7 марта 1944 года “О ликвидации Чечено-Ингуш­ской АССР и об административном устройстве” и статью 2-ю Указа от 16 июля 1956 года в части запрещения  чеченцам и ингушам возвращаться на прежнее место жительство.

 

                                     Председатель Президиума Верховного Совета СССР

                                                                                               К.ВОРОШИЛОВ

                                            Секретарь Президиума Верховного Совета СССР

                                                                                                        А. ГОРКИН

                                                                          Москва, Кремль. 9 января 1957 г.

 

УКАЗ  ПРЕЗИДИУМА  ВЕРХОВНОГО  СОВЕТА  РСФСР

 

О восстановлении Чечено-Ингушской АССР

и упразднении Грозненской области

 

В целях создания необходимых условий для национального развития чеченского и ингушского народов восстановить Чече­но-Ингушскую республику с центром в городе Грозный.

Включить в состав Чечено-Ингушской АССР: (перечень райо­нов)

Поручить Президиуму Верховного Совета Северо-Осетинской АССР и Организационному комитету по Чечено-Ингушской АССР  внести  на утверждение Президиума Верховного Совета РСФСР описание границы между Северо-Осетинской АССР и Чечено-Ингушской АССР с учетом упразднения территориаль­ной разобщенности  Моздокского района с основной террито­рией Северо-Осетинской АССР.

Упразднить Грозненскую область, передав… (перечень райо­нов)

                                    Председатель Президиума Верховного Совета РСФСР

                                                                                                    М.ТАРАСОВ

                                         Секретарь Президиума Верховного Совета РСФСР

                                                                                                          И.ЗИМИН

                                                                                   Москва. 9 февраля 1957 г.

 

Первому секретарю ЦК КПСС

Никите Сергеевичу ХРУЩЕВУ

 

от военкома Гражданской войны на Северном Кавказе,

писателя КОСТЕРИНА Алексея Евграфовича

 

Дорогой Никита Сергеевич!

Бывшая Терская область, особенно районы нынешней Чечено-Ин­гушской республики мне хорошо известны и особенно дороги потому, что здесь я принимал активное участие в первые годы борьбы за Со­ветскую власть. Именно в те годы я узнал и полюбил чеченцев и ингушей, с которыми пришлось делить горечь поражений и гордость побед.

Узнав о выселении чеченцев и ингушей из родных долин и ущелий, я переживал это народное бедствие с большей остротой, чем свое личное несчастье – тюрьму, лагерь, ссылку. А их политическую реа­билитацию и воссоздание Чечено-Ингушской Автономной Советской Социалистической Республики воспринял как свой личный праздник и радость по причине возврата к ленинским принципам, к подлинно ленинской национальной политике. В дни 40-летия Октября я счел своей обязанностью поехать во вновь возрождаемую Чечено-Ингуше­тию. Мои впечатления от поездки настолько противоречивы, что не дают мне возможности рассказать о них в обычном газетном очерке. А рассказать надо!

О том, что испытали чеченцы и ингуши  при  выселении и в ссылке рассказывать не имеет смысла: в ЦК несомненно имеются более точ­ные и разносторонние материалы. Меня очень поразила мало потуск­невшая обида, которую до сих пор переживают и ощущают чеченцы и  ингуши за те оскорбления и за те физические лишения, которые они перенесли в годы ссылки.  И у интеллигентов,  и у простых людей,  у беспартийных, молодых и у пожилых свято и  крепко хранятся в памяти годы борьбы с российской контрреволюцией. В те годы Чечено-Ингу­шетия потеряла десятки аулов, на кладбищах выросли целые рощи шестов с флажками, знаком смерти в бою с белогвардейцами. Так, например, аул Алхан-юрт только за два дня боя в апреле 1919 года потерял до 500 человек убитыми, а весь аул был разрушен и сожжен. Память о славном прошлом в те годы, когда Чечня и Ингушетия с помощью русских товарищей, под знаменем нашей партии порывала со средневековым  панисламизмом  и  начинала  развивать  националь­ную культуру социалистическую по содержанию – эти годы навеки вошли в душу народа. И они неискоренимы. А годы тяжелого изгнания еще более повысили значимость прошлого. Возвращение горцев на  Родину было актом мудрости ленинской партии и величайшей гуман­ностью. Как же шло и идет возвраще-ние изгнанников,  реабилитация оскорбленных народов?  Надо было подго-товить русское население к предстоящему возвращению чеченцев и ингушей в свои родные селе­ния. Эту подготовку под непосредственным руководством секретаря Грозненского обкома КПСС тов. Яковлева  начали с передвижения воинских частей в те районы, куда приезжали изгнанники. А вообще Яковлев заявляет, что возвращение чеченцев и ингушей – большая ошибка. При такой принципиальной позиции обкома, русское населе­ние не только не подготов-лено к встрече изгнанников, но среди них широко разлилось и укрепилось обывательское мнение  и убеждение, что вообще  все  чеченцы и ингуши – бандиты, воры, пособники  Гитлера и прочее и прочее. Никакого противо-действия  этой  провокационной   болтовне  ни  партийные,  ни советские организации не давали и не  дают.

Не было проведено и организационных мероприятий по встрече изгнанников. Ехали десятки тысяч семей – мужчин и женщин, стари­ков и детей и никакой встречи организовано не было. Их   встречали  только усиленные воинские части и усиленные милицейские мероп­риятия. А в результате народ нес новые жертвы – повысилась смерт­ность, особенно детская.

С чечено-ингушской массой, разбросанной по Казахстану и Кир­гизии, так же на было проведено разъяснительной работы. Обком, руководимый Яковлевым,  выполняет  решение  XX съезда  партии  и  ЦК КПСС таким образом,  чтобы  создать  базу для  дальнейшего межнаци­онального конфликта. Так, ряд ингушских селений  – Базоркино, Ангушт и др. –   остались в границах Осетии. Зная о давней ингушско-осетинской вражде, почти погасшей в 20-е годы, – это зна­чит провоцировать новый взрыв старой межнациональной розни. Че­ченцев пытаются  расселить на территории Ингушетии – это значит посеять рознь там,  где ее не было во времена царизма. Чеченцев также пытаются подселить к казакам Сунженской и Терской линии – то есть  опять-таки  разжигается  полузабытая  вражда казаков и чеченцев, то же самое происходит на границах с Дагестаном.

Там ряд селений заняты аварцами. К моменту прибытия чеченцев аварцы не были выселены. Чеченцы поселились семьями около своих домов на снегу, а затем за собственные деньги покупали у аварцев свои же дома. Все велось и  ведется так, чтобы вызвать эксцессы со стороны изгнанников и против партийно-советских мероприятий и против тех, кто заселил их селения, – осетин, грузин, аварцев, русских. И эти эксцессы были и есть, к сожалению, и будут, если не изменится практика обкома  партии  по отношению к изгнанникам, если руководящие работники  полностью не поймут подлинно ленинской национальной политики.

Организация Чечено-Игушской республики  удачно совпала с под­готовкой к празднованию 40-летия Октябрьской революции. Восста­новив историческую правду первых лет революции в бывшей Терской области, роль чеченцев и ингушей в становлении Советской власти, обком партии нашел бы превосходный материал для  цементирования дружбы между русскими, чеченцами, ингушами и другими народами региона. Именно в силу дружбы между ними в первые годы революции была разгромлена и русская и панисламистская контрреволюция с ее представителями… Однако в подготовке к 40-летию обком партии шел по обычной гладко утоптанной бюрократической тропе: с оглядкой как бы чего не вышло, на верхи – о чем или о ком разрешено говорить, о чем или о ком нельзя.  Я –  активный участник революционной борьбы на Кавказе – еще в феврале текущего года послал в обком повесть о первых годах революции в районе Грозного и, главное, просил ука­зать, в каком виде требуется мое участие в подготовке к 40-летию.  Обком молчал три месяца.  Я вежливо напомнил о своем предложении. И еще два месяца молчали. Тогда я попросил ЦК партии напомнить обкому о необходимости соблюдать хотя бы простую вежливость. Только после этого обком сообщил, что повесть включена в план 1958 года, а о моем участии в подготовке к 40-летию Октября по-прежнему ни слова.

И в то же время все грозненские организации широко поль­зовались услугами наглых спекулянтов этой святой темой. В резуль­тате усилий этих, с позволе-ния сказать “ветеранов революции”  (Кучину в 1918 году было 12 лет, Михайлик – эсер,  Привалов – рядовой самообороны…) в Грозном создана пьеса “Это было в Грозном”  и в дни 40-летия поставлена в Грозненском драмтеатре. И содержание пьесы и ее постановка – свидетельство позорного отношения обкома партии к истории революционной борьбы в Грозном и прилегающих к нему районах, непонимание сложности борьбы в условиях бывшей Терской области, незнание и непонимание той партийной работы, которая велась здесь под руководством Кирова, Орджоникидзе, Анисимова, Гикало, Асланбека Шарипова и многих других, сложивших свои голо­вы за дело социализма. Это незнание, нежелание понять прошлое, бюрократиче-ское отношение к решениям XX съезда  партии  привело к тому, что ряд действий обкома партии оскорбил национальные чувст­ва и достоинство чеченцев и ингушей. Так, все горцы знают, что их выселение с Кавказа последовало по распоряжению Сталина и прове­дено Берией.

Хорошо  помнят чеченцы и  высказывания старого “покровителя” Кавказа  времен  царской  России генерала  Ермолова.  Он   сказал:  “Я добьюсь того, чтобы  на  Кавказе не осталось ни одного чеченца!”  И пытался это сделать. Сотни тысяч чеченцев и сейчас живут в Турции и Сирии. Уважая чувства глубоко оскорбленного народа, надо бы его имя и некоторые другие убрать с улиц и площадей города хотя бы просто в музей. Нет, сброшенный в 1918 году памятник Ермолову был опять восстановлен, а в дни 40-летия улицу “Красных Фронтовиков”  переименовали  в улицу Сталина, был уничтожен памятник Асланбеку Шарипову, стала безымянной площадь имени Гикало, исчез памят­ник партизанского отряда. Я спросил у секретаря Назрановского райкома партии, известно ли ему, когда возникла ингушская органи­зация коммунистической партии и кто был ее основателем. Он этого не знает. Не знают и в обкоме партии и  не стремятся узнать,  вовсе не интересуясь историей нашей борьбы. Но нельзя вырвать из памяти народа страницы его славного прошлого как нельзя вырвать имена героев народа – народ слагает о них песни и легенды. Чечено-ингуш­ский народ и те русские, которые с ними  вместе боролись за справед­ливую жизнь, помнят свое прошлое и очень его ценят. Я спросил секретаря обкома Фоменко, ведающего отделом пропаганды, известна ли ему могила Асланбека Шарипова и в каком она состоянии. Он посоветовал мне обратиться в … музей краеведения. Я поехал в горы, и там простые горцы провели меня на могилу первого чеченца-комму­ниста, погибшего еще в 1919 году за Советскую власть. Могила заросла бурьяном… Группа чечено-ингушских работников, глубоко заинтере­сованная в восстановлении  исторической правды,  выдвинула ряд предложений для увековечивания  исторических имен, дат и мест. Обком партии обычным канцелярским путем передал их на  рассмот­рение оргкомитета ЧИАССР, а  оргкомитет в свою очередь положил  их  в  долгий  ящик и в дни 40-летия не установил ни одной мемориальной доски под предлогом, что эти вопросы надо согласовывать “с цент­ром”…  Боязливость,  оглядка на “центр”,  работа по шаблону, по штам­пам характерна для обкома и оргкомитета,  характерна, потому что, когда простые люди Чечни и Ингушетии  узнали о приезде в Грозный бывшего помощника товарища Гикало,  первого военкома Чечни, то стремились повидаться с ним,  хотя  бы  просто  пожать ему руку. А председатель оргкомитета тов. Гаирбеков не пожелал даже  принять меня для беседы по ряду вопросов, связанных  с национальным досто-инством чеченцев и ингушей, материальным устройством возвращен­ных и пр. Так мне хотелось бы его спросить:

  1. Что делает оргкомитет для ликвидации такого дикого положе­ния. Приезжий  покупает за собственные  деньги  свою же саклю у того, кто поселился в ней на все готовое бесплатно.
  2. Почему исконно ингушские селения Базоркино и другие оста­лись в Осетии?
  3. Почему казаков Сунженских станиц, переселившихся вглубь Чечни, оставляют на месте, а   возвратившихся  чеченцев заставляют  селиться в их станицах? Это что, особый вид национальной политики и метод быстрейшей ассимиляции чеченцев?
  4. Почему оргкомитет  не мог  взять  на себя такую “великую ответ­ственность”,  как,  например,  в дни 40-летия  на месте  бывшей  слободы Воздвиженской,  исторической во многих отношениях, поставить обе­лиск с мемориальной доской?

И еще много раз почему, но Гаирбеков не пожелал выслушать эти вопросы, возможно, потому, что на них трудно ответить без краски стыда за свою роль в реабилитации собственного народа, нормальное устройство возвращенцев. Я  же  должен  отметить, что возвращающи­еся чеченцы и ингуши у всякого непредубежденного человека вызы­вают чувство глубокого уважения к ним. Их любовь к родным местам – землям, долинам и ущельям – может служить прекрасным  образцом любви к своей родине, к истории своего народа, к своим памятникам и могилам.  Многие  возращающиеся везут кости умерших в изгнании родственников, чтобы похоронить их в родной земле. По приезде муж­чины и женщины становятся на колени и целуют родную землю, вознося молитвы за тех, кто разрешил им вернуться к могилам пред­ков. Первое дело, за которое принимались возвращенцы, –

это приве­дение в порядок могил дедов и отцов. А бывший председатель ревкома селения Алхан-юрт Абдулла Денилханов первым делом взял под ох­рану поставленный в ауле и уже полуразвалившийся памятник погиб­шим  в 1919 году… Так как большая  часть домов была разрушена, то чеченцы и ингуши принялись за новое строительство. Количество новых домов и качество постройки, учитывая, что со дня приезда семей прошло всего полгода, вызывает восхищение. В культурном росте за время высылки Чечено-Ингушетия, конечно, отстала, но уже и то, что сохранилось, и те новые стремления, которые уже выявляют­ся среди старшего и младшего поколений,  дают основания считать:  чеченский  и  ингушский народы – вольнолюбивые и смелые,  трудолю­бивые и одаренные – при  умном и чутком  руководстве  быстро залечат свои раны и внесут драгоценный вклад в культурный фонд народов страны Советов.

                                                                                                              1957

 

                                       Иван МИНТЯК

 

                                ВОЗВРАЩЕНИЕ ОГНЯ

Отрывок  из  поэмы

 

* * *

Я жил тогда в деревне под Кизляром.

Мне восемь лет –

И в детство мое, в тыл,

Оседланный Лаврентьевским эскаром,

В деревню “черный ворон” прикатил.

Остановился возле сельсовета,

Сам председатель отдал ему честь.

Сказал солдат Лаврентия: – Ты, это,

Народ организуй мне. Дело есть…

Народ собрался –

Детвора,

Старухи

И прочие – кто мог приковылять.

Тут – дед Макар:

– Товарищ! Ходят слухи,

Что будут нас отседа выселять?

–  Не выселять – всем ехать предлагают В Бамут,

В Закан…

–  А где это?

– В Чечне,

Оттуда в Казахстан все убегают,

А горы позарез нужны стране.

Я вам скажу: в горах не жизнь –

Малина,

Она, уверен, будет вам мила.

В горах есть все:

И масло,

И овчина,

Для детворы – орех и мушмула.

Есть и кизил,

Халва и кукуруза,

А для охоты – всякой дичи тьма.

Чечня – обетованный край Союза…

– И все, что перечислил, задарма?

Взглянул солдат Лаврентия на деда,

Дед сдвинул вместе ноги-калачи:

– А никуда не двинусь я отседа.

Мне здесь неплохо, на родной печи!

Хотя, конешно, голодно и стужно, дак ведь зима…

– А ты полегче, дед!

Иначе будешь говорить, где нужно.

Там разберутся – там не сельсовет…

Поедешь!

 

*  *  *

Непросто жить,

судьбой припертым,

Не видя звезд родной земли…

Альви с войны в сорок четвертом

В аил казахский привезли –

И там, как нечто на уроке,

Узнал он, что его дада

Расстрелян был еще в дороге,

А нану съели холода…

А до Москвы не докричаться,

Поскольку слушающих нет…

Скрипя зубами отмечаться

Он будет все тринадцать лет

В комендатуре поселковой –

Свет опрокинулся вверх дном…

Что я, в тюрьме средневековой?

Я же в Отечестве родном…

Иди! Иди! Чего уперся?

Болтать с тобою недосуг…

Но – пел ашуг про Лиду Лорса –

И люди плакали вокруг…

 

                     Грозный, 1988

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Нравится(0)Не нравится(0)