БАЛКАРЦЫ

 

                                         С. ЛОГИНОВА

                                ЧЕРЕКСКАЯ   “ХАТЫНЬ”

                            Расследование ведет журналист

 

О белорусской Хатыни знает весь мир. Вокруг  Черекской до сих пор     возвышается  “китайская стена”  молчания.   Поэтому даже  в  Кабардино-Балкарии о ней знают очень немногие. Между тем то, что произошло в конце ноября 1942 года в селениях Черекского ущелья   Сауту,    Глашево,   Мухол, Огьары Чегет,   во сто крат страшнее:   в Белоруссии зверствовали враги, фашисты, здесь – свои…

Ночь та выдалась на редкость лунной и светлой. Была ли она спокой-ной? Настолько, насколько может быть спокойной ночь в селе, откуда все мужчины ушли на фронт, где  остались одни  старики,  жен­щины, дети да инвалиды. В селе, мимо которого совсем недавно про­шли, отступая дальше в горы, части родной 37-й Армии. Что-то будет, когда придет враг?

Но беда пожаловала не оттуда, откуда ее можно было бы ждать…

Зазвенели  разбитые  окна. Зловеще  застучали  в двери  приклады. По спящему селу шли солдаты. Советские солдаты. Защитники. Они  входили в дома и – расстреливали, всех. Без разбору. Ничего не объяс­няя. Не предъявляя никаких обвинений.

– Мать-инвалид и я, – рассказывает Жамилат Иналовна Бичеева, которой в ту пору было 8 лет, – затаились за печкой. В доме было темно и отворившие дверь решили, что он пуст. Тут  вдруг  из  второй  полови­ны  дома  вышла на стук сноха с грудным ребенком. За ней бабушка 80 лет. Обе  были  убиты  на месте… Позже то же сделали с моим отцом.

Кто мог, схоронился за семью засовами, в подвалах и потайных комнатах. Утром стали собираться группами: вместе вроде не так  страшно.

И ведь предупреждали! Говорил знающий человек: уходите, гото­вится расправа. А за что? Не верили ему. Да и как можно было пове­рить! Чтобы свои… И за что, за что?!

И вот расправа. В течение  недели  людей специально отыскивали  и уничтожали. Трупы старались сжигать.

Ахмат Мисиров три месяца назад как вернулся из госпиталя. Ин­вали-дом. Шагнул  навстречу,  протянул  паспорт и освобождение от воинской службы. Ведите, мол, в штаб. Там разберемся. Так и упал, сжимая бумаги…

“Неужели  вам жалко одной  пули? Застрелите меня!” –   все просила родных 12-летняя девочка. На ее теле было 11 ран. Она прожила еще 13 дней.

Раненый мальчик 3-х лет, приподнявшись над трупами, попросил пить. Ответом ему был выстрел.

Мать Зулюхи Глашевой не выдержала безмолвного расстрела и мужа и  попытки то же сделать с ее 17-летней дочерью. Умерла к утру, оставив семерых детей, младшего из которых еще кормила грудью…

Три подростка, пробираясь в безопасное место, напоролись на сол­дата. Он успокоил – “Не трону, не бойтесь”, –  и сказал, что село окружено.

Мухадин Байсиев, 14-летний  парнишка,  чудом  сумел убежать и укрыться в доме, входная дверь которого вместе со стеной была зама­ски-рована кизяками. Здесь семеро суток прятались 30 человек, сидели без воды и пищи.

Старшую сестру,  двух  братьев  и  саму  Халимат  Мисирову  мать втолкнула во внутреннюю комнату без окон над погребом. Дверь  ус­пела замазать глиной, сровнять с землей. Оттуда ребята слышали,  как в дверь дома сильно стучали, как ее открыл отец. Вошедшие стали копаться в вещах. Людей  (около 60 человек)  повели  под навес. Плака­ли напуганные дети. Потом раздались выстрелы. Халимат зажимала рот, чтобы не вскрикнуть… Ночью выбрались через дымоход. Убежали в горы. Без обуви, без теплой одежды.

Когда солдаты ушли, уцелевшие стали возвращаться на пепелище. Трупов было так много, что их не успевали опознать и предавать земле.

Это которые не сгорели вовсе. От других оставались сережки, лоскуток платья, обгорелые  кости  в  кучке  пепла. Это собирали  в  матерчатый мешочек.

Послали гонцов в соседние селения. Там, где солдаты не побывали, недоумевали, шли помогать хоронить. На  возвратившихся после та­кой “работы” страшно было смотреть –  люди были сломлены…

В обычной ученической  тетради – список расстрелянных в Сауту.

323 имени. 30 лет его составлял  учитель из  с.Верхняя Балкария Хусей Османович Бичеев. Сам он видел, что происходило – жил в селе напро­тив, за рекой. Позднее искал свидетелей, собирал факты.  Вчитайтесь в эти страшные строки.

Темиржановы – всего 81 человек: Рахимат – 44 года, Махмуд – 47 лет, Сенсабий – 3 года, Фатимат – 1 год, Зарыят – 35 лет, Абукерим – 5 лет, Жамилят – 3 года, Салихат – 1 год, Индрис – 75 лет…

Мисировы – всего 116 человек: Мухайн – 6 лет, Абидат – 4 года, Муса 62 года, Фатима – 50 лет, Рамазан – 2 года, Мустафа – 5 лет, Батырбий 85 лет…

В ночь с 28 на 29 ноября в родовом селении Глашево было расстре­ляно, по последним данным, 76 человек. Из них 33 женщины, 21 ребенок до 16 лет, 2 инвалида Великой Отечественной войны, остальные – старики. Смотрю список жертв села Глашево: Акбиче (мать) – 35 лет, Маржанат (дочь) – 6 лет, Иллаука (дочь) – 4 года, Нажабат (дочь) – 5 лет, Багалы (дочь) – 3 года, мальчик и девочка (близнецы) – по шесть месяцев…

“Сау тур!” – говорят балкарцы при встрече. “Будьте живы”! Как переводится название селения Сауту, я не знаю. Может, вообще не переводится.

Но, согласитесь, от проведенной аналогии становится жутко.

Я хорошо понимаю человека, сказавшего, что он просто не может в это поверить. И больно. И горько. И страшно.

А можно ли хоть как-то оправдать такое зверство?!  Нет!  Никакими ссылками на войну, на, якобы, имевшиеся здесь бандитские выступ­ления (есть такая “оправдательная” версия). Нет! Иначе – чем мы лучше фашистов, нравственным превосходством над которыми мы гордимся?!

Да и в списках погибших я не нашла и десятка мужчин, которые хотя бы по возрасту могли бы быть заподозрены в разбое.

И не ожидала ли все ущелье участь Сауту и Глашево?

…Там, где раньше располагалось селение Сауту, – ныне развалины.

А у дороги стоит памятник.  “Путник, остановись! Почти память звер­ски расстрелянных, а затем сожженных верными псами сталинского геноцида – войсками НКВД в ноябре 1942 года… 1989 года. От Балкарии”.

Памятник установлен народом.  Официальной оценки событий  нет до сих пор. Не то что газетной публикации – ни одного сколько-нибудь серьезного обсуждения. Нигде. Никогда. Даже при закрытых дверях.

Тема сразу же попала в разряд неприкасаемых. Никто не смел и упомянуть об этом преступлении властей. А руководство республики все эти годы больше занимал падеж сотни голов скота, чем   геноцид целого народа. Да и до сих пор документы, касающиеся этой трагедии, относятся к “особо секретным”. Почему? Кому это выгодно?

Не берусь расставить все точки над i. Этим наконец-то (через 48 лет!) занялась специальная комиссия Верховного Совета КБ АССР. Надо думать, рано или поздно назовут имена всех причастных к этому чудовищному преступлению.

                                                                                                      г. Нальчик

 

                                     Радес КУЛИЕВ

Я ПОМНЮ…

 

В ночь с 7 на 8 марта 1944 года  к нам  домой  пришли  солдаты   и приказали собираться. На сборы дали 30 минут. Наш отец в это время был на фронте (Ленинградском), маме было 32 года, бабушке – 60 лет,  моему брату – 4 года, а мне около 9 лет. Разрешили взять с собой часть постельного белья, продукты, одежду. На грузовых автомобилях “Студебеккер” привезли на грузовую станцию Нальчик, велели са­диться в товарные вагоны. В нашем вагоне было 70 взрослых и детей. Мужчин  практически не было. Погрузка шла под наблюдением солдат внутренних войск. Назначили старосту вагона, который должен был обеспечивать нас питьевой водой, кипятком и хлебом.

Никто не знал, куда нас везут. Старшие говорили, что нас утопят в море. Вспоминается, как нас полдня двигали взад-вперед по длинно­му мосту. Как выяснилось через много лет, – это был новый мост через Волгу, и, двигая наш эшелон по нему взад-вперед, его таким образом испытывали на прочность.

Недели через три состав остановился в степи, и нас выгрузили. Здесь нас распределили по разным колхозам. Наша семья попала в колхоз Кызыл-Тау Ивановского  района  Фрунзенской области  Киргиз­ской ССР.  Местное население – русские, украинцы, дунгане, уйгуры – было “подготовлено” к встрече с нами: нас представили им как преда­телей, изменников родины, дикарей. Мы сразу почувствовали это, нас обзывали и оскорбляли на каждом шагу. Мы, дети, никак не могли понять, за что нас обижают, и плакали. Через несколько дней нас всех – взрослых, стариков и детей – выгнали утром на работу в поле,  и так продолжалось до 1951 года.  Убирали  бахчевые культуры, но в основ­ном работали на рисовых плантациях: все босиком. Рисовые чеки, кишащие змеями, голод, малярия, – в первые  два-три года умерло больше половины детей и стариков.

В 1951 году  в  полученном  мною  паспорте  на странице “Особые отметки” был поставлен штамп, говорящий о том, что мне разрешается проживать только в пределах села Новопокровка  Кантского района Фрунзенской области. Без разрешения комендатуры запрещалось вы­езжать, каждую субботу надо было отмечаться… Мне не разрешалось учиться ни в вузе, ни в техникуме, меня, и таких, как я, не принимали в военные училища, в аэроклубы ДОСААФ, не призывали на военную службу. Всего этого и не было в селе, где я жил; но и живших в городе в институты и техникумы не принимали, выставляя на вступительных  экзаменах неуды по указанию свыше. Любые преступления, случав­шиеся в районах  проживания  спец-контингента, как нас называли, приписывались именно нам. Выезд из села в город Фрунзе наказывал­ся шестимесячным тюремным заключением, а за пределы республики – 10-25 годами  лагерей  без суда.

Мой отец Хаджимуса Кулиев, гвардии старший лейтенант, на­гражденный боевыми орденами и медалями,  нашел нас в 1946 году и автоматически был поставлен на спецучет. Точно так же поступили с его двоюродным братом, поэтом Кайсыном Кулиевым, прибывшим во Фрунзе одновременно с отцом.

          Мне с большим трудом удалось поступить в медучилище, мечты  о летном училище пришлось оставить – меня не приняли даже в аэрок­луб на отделение пилотов, пробился только в парашютную секцию. Только после возвращения на родину в 1957 году я смог учиться дальше. Квартиру  нам в Нальчике не возвратили, компенсацию мы никакую не получили, большой дом с садом и огородом в селении  Кашкатау, который  принадлежал  моей бабушке, мы не получили. В переселении бабушка умерла от голода,  тогда же умерли ее брат, племянница с дочерью, ее сестра, мой дедушка… Трое сирот попали в детдом,  выжили  двое …

                                                                                              Москва, 1990

22.III.1944 г.

Л.БЕРИЯ

СПРАВКА

О ходе перевозок балкарцев по состоянию

на 16 часов 17 марта 1944 года

 

Погружено 14 эшелонов, находятся в движении 14 эшелонов (Оренбургская железная дорога – 9 эшелонов, Ташкент – 5 эшелонов).

Всего погружено в эшелоны 37 773 человека. Переселенцы  направля­-

ются во Фрунзенскую область – 5446 человек, Иссык-Кульскую об­ласть – 2702 человека, Семипалатинскую – 2742 человека, в Алма-Атинскую – 5541 человек, Южно-Казахстанскую – 5278 чело­век, Омскую – 5521 человек, Акмолинскую – 5219 человек, Джалал-Абадскую – 2650 человек, Павлодарскую – 2614 человек.

                                    Заместитель начальника 3-го Управления НКГБ СССР

                                                                                                             ВОЛКОВ

                                                           Начальник отдела перевозок НКВД СССР

                                                                                                           АРКАДЬЕВ

 

УКАЗ ПРЕЗИДИУМА ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР

 

О переселении балкарцев, проживающих в Кабардино-

Балкарской АССР,  и о переименовании Кабардино-Балкарской

АССР  в  Кабардинскую  АССР

 

В связи с тем, что  в  период  оккупации   немецко-фашистскими захватчиками территории Кабардино-Балкарской АССР многие балкарцы изменили родине, вступали в организованные немца­ми вооруженные отряды и  вели  подрывную  работу против частей Красной Армии, оказывали фашистским оккупантам помощь в качестве проводников на кавказских перевалах, а после изгна­ния с Кавказа войск противника вступили в орга-низованные немцами банды для борьбы против Советской власти, Президиум Верховного Совета СССР     п о с т а н о в и л:

  1. Всех балкарцев, проживающих на территории КБАССР, пересе-

лить в другие районы СССР. Совету   Народных   Комиссаров  наделить балкарцев в новых местах поселения землей и   оказать им необходимую государственную помощь по хозяйст­венному устройству.

  1. Земли, освободившиеся после выселения балкарцев, засе­лить колхозниками из малоземельных колхозов Кабардинской АССР.
  2. Кабардино-Балкарскую АССР переименовать в Кабардин­скую АССР.
  3. Включить в состав Верхне-Сванетского района Грузинской ССР Юго-Западную часть Эльбрусского и Нагорного районов Кабардинской АССР, изменив в связи с этим границу между РСФСР и Грузинской ССР  на этом участке следующим образом: от перевала Бурун Таш, что у север-ных склонов горы Эльбрус, линию границы на восток по реке Малка до высоты 2877,  далее на юго-восток по реке Ислам-чай через высоту 3242 у перевала Кыртык Ауш, на юго-восток по реке Кыртык западнее поселка Верхний Баксан и на юг по реке Адыр-Су до перевала Месхетия.

 

                                     Председатель Президиума Верховного Совета СССР

                                                                                                     М.КАЛИНИН

                                           Секретарь Президиума Верховного Совета СССР

                                                                                                         А.ГОРКИН

                                                                  Москва, Кремль. (8) апрель 1944 г.

 

ХРОНИКА

 

Москва. Президиум Верховного Совета РСФСР утвердил пред­ставление  Верховного Совета  Кабардинской АССР  о  частичном изме­нении границ отдельных районов и переименовании некоторых сельских советов. Хасаньинский сельский совет Советского района переименован  в Приго-родненский и селение Хасанья переименовано в Пригородное. Яникоевский сельский совет Чегемского района переименован в Ново-Каменский, селение Яникой – в Ново-Каменка.  Лашкутинский  сельский совет  Эльбрусского района переименован в Зареченский и селение Лашкута – в Заречное. Былымский сельсовет Эльбрусского района переименован  в  Угольный, селение Былым – в Угольное.

Жемталинский,  Зарагижский сельские советы Урванского района Аушигерский, Герпегежский сельсоветы Нальчикского района пере­числены в состав Советского района;  Белореченский,  Пригороднен­ский  сельские советы Советского района перечислены в состав Нальчикского района, Лечинкаевский,  Чегемский 1  и Чегемский II,  Шалушкинский сельские части Нальчикского района перечислены в состав Чегемского района; Малкинский  сельский  совет  Зольского рай­она  перечислен  в состав Нагорного района, Заюковский сельсовет Баксанского района перечислен в состав Эльбрусского района  и селе­ние Александровское Нальчик-ского района перечислено в черту горо­да Нальчика. (ТАСС).

 

                                                             Кабардинская правда. 1944 г. 5 авг.

 

НАГРАЖДЕНИЕ  ОРДЕНАМИ  И  МЕДАЛЯМИ  РАБОТНИКОВ

НАРОДНЫХ  КОМИССАРИАТОВ  ВНУТРЕННИХ  ДЕЛ

И  ГОСУДАРСТВЕННОЙ  БЕЗОПАСНОСТИ,  ОФИЦЕРСКОГО,

СЕРЖАНТСКОГО  И  РЯДОВОГО  СОСТАВА  ВОЙСК   НКВД

 

За успешное выполнение специального задания (выселе­ние балкарцев. – ред.-сост.) правительства и проявленные при этом мужество и отвагу Указом Президиума Верховного Совета СССР от 22 августа 1944 года награждены 109 человек – работни­ки Народных Комиссариатов Внутренних дел и Государственной Безопасности, офицерский, сержантский и рядовой состав войск НКВД,   из них по Кабардинской АССР:

ОРДЕНОМ КРАСНОГО ЗНАМЕНИ

Эрипсоев Титу Машевич

ОРДЕНОМ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ 2 СТЕПЕНИ

1.Афанасенко Владимир Алексеевич – майор государственной безопасности

  1. Боготов Назыр Исуфович – милиционер

3.Хапов Таукан Машевич – подполковник государственной безопасности.

ОРДЕНОМ КРАСНОЙ ЗВЕЗДЫ

  1. Айбазов Галим Ибрагимович – капитан государственной безопасности

2.Артемьев Александр Петрович – старший лейтенант государ­ственной безопасности

3.Архипов Иван Власович – капитан государственной без­опасности

  1. Бобрицкий Самуил Бенционович – старший лейтенант госу­дарственной безопасности
  2. Васин Федор Терентьевич – капитан государственной без­опасности
  3. Евгажуков Николай Матович – секретарь Баксанского РК ВКП(б)
  4. Канкулов Даниял Асланбекович – старший лейтенант госу­дарственной безопасности
  5. Карданов Хажимуса Хажумарович – майор государственной безопасности
  6. Кармоков Магомед Машукович – пред. колхоза им. Кирова сел. Заюково
  7. Котенко Иван Иванович – капитан государственной без­опасности

11.Литовко Иван Павлович – капитан юстиции

  1. Мещеряков Павел Андреевич – капитан государственной безопасности
  2. Муравьев Леонид Сергеевич – младший лейтенант государ­ственной безопасности
  3. Нартоков Мухамед Гузерович-лейтенант государственной безопасности
  4. Паранич Владимир Дмитриевич – капитан государствен­ной безопасности
  5. Попов Семен Антонович – майор государственной безопас­ности
  6. Сижажев Хусейн Татимович – капитан государственной безопасности
  7. Хакяшев Хангери Юсупович – старший лейтенант государ­ственной безопасности.

МЕДАЛЬЮ “ЗА ОТВАГУ”

  1. Абдулин Насыба Нигматулович – младший лейтенант госу­дарственной безопасности
  2. Бжихатлов Темирхан Герандукович – колхозник
  3. Гутова Чамсир Хасетовна – секретарь парторганизации кол­хоза “Первое мая” сел. Баксаненок Баксанского района
  4. Желдашев Хусейн Заурбекович – пионер-колхозник
  5. Еременко Илья Николаевич
  6. Закуроев Тип Сафарович – колхозник
  7. Зубко Пантелей Трофимович
  8. Каворин Леонид Федорович – старший лейтенант государ­ственной безопасности
  9. Колесников Макар Михайлович – младший лейтенант милиции
  10. Крутовский Филипп Васильевич – старший лейтенант госу­дарственной безопасности
  11. Кулаев Владимир Агубеевич – старший лейтенант государ­ственной безопасности
  12. Мосин Александр Степанович – ветфельдшер Нальчикской райбольницы
  13. Ошроев Касым Таибович – секретарь парторганизации сел. Дейское Терского района
  14. Сижажев Мустафа Асланбекович – колхозник

 

                                                               Кабардинская правда. 1944. 13 сент.

 

                         Кязим МЕЧИЕВ

 

МНОГОСТРАДАЛЬНЫЙ МОЙ НАРОД

 

Вслушайтесь  и  правильно  поймите

Вы  слова  печальные  мои:

Ненависти в сердце не берите,

Гиблой избегите колеи.

Главный так решил. В чужие дали

Повелел переселить народ.

Разве виноватых здесь искали?..

Не было в веках таких невзгод!

Без одежды зимней и без пищи,

Стольких потеряв, бредем во мгле,

Ну, а там, на отчем пепелище,

Мертвые не преданы земле.

Губит нас корысти вражьей сила.

Суд неправый, и не жди добра,

И к земле невинных придавила

Наговоров темная гора.

Мы вошли в товарные вагоны,

Мы стальных путей узнали зло,

Но однажды выправят законы,

И терпенье наше не ушло.

Вижу: потускнели наши лица,

Мы слабеем, тучи все темней.

Если это бедствие продлится,

Разве светлых мы дождемся дней?

Стала жизнь, как рубище, дырява,

Сделалась безвкусною еда, Беды –

И налево и направо,

Нищие, уходим в никуда.

Силы сердца иссякают ныне,

Ни в руках нет мощи, ни в ногах.

Маются бездомные в пустыне,

Жизни радость превратилась в прах.

Враг на землю наступил родную,

Истребить решил нас и стереть.

Все равно старался он впустую –

В собственном огне ему гореть!

Честный труд – спаситель наш сегодня,

Он оденет и прокормит нас,

Силы даст держаться благородней

И достойней встретить горький час.

Свой народ прошу – с бедою споря

Жить работой, почитая труд,

Совести не забывать и в горе,

И наветы, верю, отпадут.

Казахстан, 1944

Перевод с балкарского Михаила Синельникова

 

ВЫДЕРЖАТЬ!

 

Все рушится. Все падает во тьму

Под черным ураганом выселенья

О дай, Аллах, народу моему

В годину эту страшную терпенья.

Я много пожил, много повидал.

Клеймил насилье, славил свет свободы,

А он померк. И черный день настал,

И огласил предгорья стон народный.

Я пожил, я немало видел бед,

Но что они в сравненьи с той, что ныне?

Изгнанник я. И вот под старость лет

С родным народом маюсь на чужбине.

Уже тускнеет свет в моих глазах,

Но через все страданья и сомненья

Лишь об одном молю тебя, Аллах:

Народу моему пошли терпенья.

Слух пропадет и голос у меня,

Завоет пес мой, чувствуя тревогу,

И люди деревянного коня

Мне снарядят в последнюю дорогу.

Но жив пока, пока могу дышать

Под тяжким гнетом горестных событий,

Я не устану братьям повторять: –

Вы ненависти в сердце не копите!

На скачках проверяют скакуна,

Пройдем же сквозь хулу и сквозь проклятья.

От горя, как от скверного вина,

Не обезумьте – к вам взываю, братья!

Народ наш не был баловнем судьбы,

И голод донимал нас и набеги.

Но не свернули с праведной тропы,

И, дай Аллах, нам не свернуть вовеки.

И головы летели наши в прах,

Когда мы с неприятелем сшибались,

И пламя гасло в наших очагах,

Но мы всегда народом оставались.

Знавали и нашествия чумы,

Знавали наводненья и лавины,

Но горской чести не роняли мы.

Свидетели – и горы, и долины.

Наш край родимый, как он далеко!

И хлеб изгнанья в нашем горле комом.

Да, выдержать такое нелегко.

Не выдержать – покрыть себя позором.

Возьми слова Кязима, брат, возьми

И выстой в жизни под безумным гнетом.

Пока нам хватит силы быть людьми,

Мы на земле останемся народом.

Я слову своему не изменял

И завещаю верность правде строгой.

На том стою, пока меня

Не понесут кладбищенской дорогой.

Казахстан, 1944

Перевод с балкарского Игоря ЛЯПИНА

 

                                 Алим   ТЕППЕЕВ

 

ПРОЩАНИЕ

Фрагмент  из  трагедии   «ТЯЖКИЙ  ПУТЬ»

 

 

Кязим (МЕЧИЕВ – прим. ред-сост.) бредет по иссушенной земле Голодной степи в Казахстане, с  ним – Нищий.

КЯЗИМ  –  Каменной глыбой страданья сдавлено сердце,

Беды мои тяжелы, как скалы на склоне Шики.

Буду и здесь я лежать, от тревог не свободный,

Горькое горе людское будет раны мои бередить.

Пользы нет от молитв и смиренья,

И могилу мою занесут чужбины пески.

Вам, живым, завещаю: живых берегите,

Справедливость и честь возродятся, поверьте.

Думаю, не дойти мне до крепости справедливости. Но и домой дорога мне отрезана. Как бесславно кончается моя жизнь! Луч­ше бы родился камнем на склонах Шики. На забор какой пригодился бы. (Старается идти). Помнишь ли, божий человек, спор пророка Аюба с Аллахом? Раз за разом терял Аюб все, что имел: скот свой, семью, землю, здоровье… Но не отчаивался, терпел. Доходил до тако­го состояния, когда нарывы своего прокаженного тела выскребал ложкой. Но терпел и терпением своим и праведностью одолел Аллаха. И дьявола он одолел своей правотой. Тогда Аллах вернул ему все: скоти­ну, семью, земли его… И я спорил с Аллахом на своем веку немало, но беды, ниспосланные им, принимал безропотно. И не меньше пророка Аюба я терял. Но ничего Аллах мне не вернул. Значит, неправедным был… Неправедным был я, горемычный…(Кязим не может идти, падает).

НИЩИЙ. Я снова слышу твои стихи. Ветер воет, а я слышу твои стихи.  Ты о чем пел?

КЯЗИМ. Лучше спроси, о чем плакал… Ты молиться умеешь, божий человек?

НИЩИЙ. Коран нищего – его сума. Как же иначе собирать мило­стыню?

КЯЗИМ. Помолишься за меня. Похоронишь тут у дороги…

НИЩИЙ. Не спеши, старик. Слышишь людские голоса? Тебя ищут.

На краю дороги появляется Кашу (балкарский поэт Кайсын Кулиев – прим. ред-сост.). Увидев лежащего и стояще­го, он быстро идет к ним. Узнав Кязима, опускается перед ним на колени.

КАШУ. Кязим! Ты живой! (Стряхивает песок с Кязима). Кязим, народ тебя ищет. (Поднимает голову Кязима, кладет себе на колени). Кязим, ты узнал меня? Я вернулся…

КЯЗИМ. Ты освободил арестованных?

КАШУ. Я сделал все, что мог. Я был у двух наркомов внутренних дел – Казахстана и Киргизии. Обещали помочь… Но в наше время и наркомы боятся.

НИЩИЙ. Чем выше человек, тем больше и страх.

КЯЗИМ. Меня похороните здесь, у дороги. Я шел всю жизнь, но не дошел до истины… Меня похороните у дороги. Надо мной будет выть ветер.

КАШУ. Ты сам станешь ветром, летящим над миром.

КЯЗИМ. Я верил, что любовь слетает к нам, подобно птице рая. Но жестокий век, не достойный девичьей любви, посмеялся надо мной. Люди ослепли и крутят мельницу зла. Тяжко умирать, видя, как народы, подобно отарам овец, покорно ждут кровавого ножа, занесенного над ним. Овцы видят сво­его убийцу, но покорно и безысходно ждут своего часа.

КАШУ. Кязим, пошли отсюда. Я возьму тебя на руки и понесу.

КЯЗИМ. Нет, Кашу. Я ухожу туда, откуда возврата нет. Ко мне приходили Солтанхамид, сын мой Магомет. А нынче… являлся во сне  Локман-хаджи.

КАШУ. Кто это – Локман-хаджи?

КЯЗИМ. Был такой ученый добрый человек в горах. Мудрый, спокойный Локман. Он издавал первую мою книгу в Темир-Хан-Шуре, странствовал со мною по Востоку…

КАШУ. Но ведь он…

КЯЗИМ. Я давно живу во сне. Наяву у меня все наоборот:   ложь  выдает себя за  истину, зло –  за добро. Теперь я ухожу. Порядок мироздания нерушим: старые уходят, молодые остаются.

КАШУ. Нет, Кязим, нет. (Словно силясь вырвать его у смерти, прижимает к себе). Какой ты легкий, Кязим! Будто ангел, спустив­шийся с неба.

КЯЗИМ. Хоть и был я увечным, а по земле ходил легко. Но старость любого пригибает к земле. Вот, Кашу, давно у меня в голове гнездится такая боль… (После трудной паузы). У каждого народа – свой бог. Этот бог – родина. Тот, кто не поклоняется родине, не станет и святыне поклоняться. Ты будешь писать. Стихотворцу лесть только вредит. Учи  свой народ единству и терпению. Терпение  и единство – как два крыла, помогут вам и с малыми силами оставаться людьми и сохранить себя как народ.  Не  поддавайтесь малодушию, земля всюду добра.

КАШУ. Кязим! Я мечтал прочитать тебе свои военные стихи…

КЯЗИМ. Знаю, они правдивы. Я доволен тобою. И трудной своей судьбой доволен: у очага моего останется ученик, который не даст погаснуть огню. Но и тревожусь о жизни твоей.

КАШУ. Почему, Кязим?

КЯЗИМ.  Она будет непростая у тебя,  нелегкая…

КАШУ. Я слушаю тебя, Кязим.

КЯЗИМ. Большой человек у малого народа всегда оказывается под рукой. А того, кто всегда под рукой, трудно видеть во весь рост. Поэтому будешь счастлив не славой, а тем, что всегда людям необходим. И не льсти себя надеждой на личное благополучие.

КАШУ. Почему, Кязим?

КЯЗИМ. Покуда в мире много трещин, ни один мастер не должен быть спокоен. Тебя женщины будут любить, и народ наш, и земля… Вот в чем будет твое счастье. А счастье мирного, спокойного очага – это удел других…

НИЩИЙ. Лучше отнести его в какой-нибудь аул.

КАШУ (встает с Кязимом на руках). Я понесу! Я всех согбенных чужбиной соберу…

КЯЗИМ. Положи меня на землю.

КАШУ. О Кязим! (Плачет.)

КЯЗИМ. И еще. Завет мой один… Я опекал одного Мальчика. Теперь его судьбу поручаю тебе. Женщина, потерявшая в беде  ясность ума, вряд ли сможет вырастить его таким человеком, каким я хотел бы его видеть. А глаза Мальчика говорят – большое сердце в нем заложено. Ты помоги ему учиться. Пусть историком станет.

КАШУ. О Кязим! Улыбка твоя гаснет.

КЯЗИМ. Мне на моем веку долгие дороги были предписаны. Похо­роните меня здесь.

КАШУ. Золотая свирель моих нагорий! О, Кязим!

КЯЗИМ. Я слышу клекот орлов над Безенгийской стеной…

Кязим умирает. Нищий опускается рядом с ним на колени, закры­вает ему глаза, молится. Кашу разрыдался, и плач его уносится степным ветром. Он поднимает тело Кязима на руки и уходит. За ним плетется Нищий.

 

                                                               Перевод с балкарского М.ЭЛЬБЕРДА

 

                           РЕЖИМ СПЕЦПОСЕЛЕНИЙ

Исторический очерк

 

Директивы Берия устанавливали для переселенцев особый строгий режим и изоляцию – создавался искусственный барьер между выслан­ными и местным населением. Так, между населенными пунктами, районами, областями, помимо шлагбаумов, комендатур, стояли и во­оруженные посты внутренних войск, а на границах союзных респуб­лик и краев были воздвигнуты своеобразные “китайские” стены.

Все поезда, автобусы, автомашины и даже гужевой транспорт  подвер-гались тщательной проверке, чтобы ни один переселенец не мог выехать без ведома коменданта НКВД с места поселения, даже если этого требовали его служебные дела.

Все пункты поселений были разбиты на десятидворки. В  каждой  наз-начался старший, который отвечал за наличие  переселенцев и  регулярно отчитывался перед комендантом. Помимо этого каждый взрослый спецпе-реселенец должен был в определенные сроки посе­щать комендатуру и расписываться в специальном журнале. На содержание контролирующего аппарата по линии Министерства внутренних дел тратились немалые государственные средства.

Если у шлагбаума комендант останавливал обыкновенный автобус  с пассажирами и на вопрос “Есть ли здесь чужие?”,  подразумевая  под “чужими” спецпереселенцев, получал отрицательный ответ, все пас­сажиры подвергались проверке. Если при этом обнаруживался спец­переселенец – его подвергали задержанию и затем штрафу, в лучшем случае, а обычно – репрессии.

Коменданты, наделенные бесконтрольной властью над людьми, неред-ко проявляли себя мягко говоря самодурами. К примеру, комен­дант селения Каракундуз Джамбульской  области  Казахской ССР  аре­стовал  невесту  во время свадьбы за то, что она вышла замуж без его ведома, то есть не испро-сив у него разрешения. А вот пример другой: 2 мая 1948 года в Карагачевой роще – месте гуляний и маевок жителей города Фрунзе, столицы Киргизской ССР – собрались друзья и родст­венники, среди которых были и кавказцы, в том числе спецпереселен­цы. Пели родные песни, играли родную музыку, в частности  лезгинку. В разгар веселья  прибыл спецвзвод войск НКВД  во главе с капитаном и начал проверку документов. Не выявив нарушений, капитан запре­тил играть лезгинку и петь, назвав это “бандитской музыкой”. По­добные примеры не единичны.

Спецпереселенцы возмущались, протестовали, но все это не имело смысла. Обращались к Сталину с официальными – персональными и кол-лективными – письмами, прося его прекратить издевательства над людьми, исправить допущенную в отношении репрессированных на­родов дискри-минацию. Авторы этих писем рассматривались как враги народа, как люди, выступающие против мероприятий партии и прави­тельства, и подвергались репрессиям. Так, офицер Советской Армии, награжденный за участие в Великой Отечественной войне многими боевыми орденами и медалями, А.Соттаев за подобное письмо Стали­ну был осужден на 25 лет лишения свободы. За те же “проступки” были арестованы балкарцы Башиев и Караев – первый из них умер в тюрьме, второй освобожден после 1953 года.

Ограничениям и репрессиям подвергались и представители других национальностей, связавшие свою судьбу со спецпереселенцами – вы­шли замуж и женились. Много  женщин  –  русские, украинки, белору­ски, кабардинки, осетинки … – “опрометчиво” вышли замуж за чеченцев, калмыков, ингушей, балкарцев, карачаевцев, немцев… В момент выселения им предлагалось отказаться от семьи, чтобы остать­ся на свободе. Иначе они подвергались общей со спецпереселенцами участи. Случалось, семьи разрушались, дети оставались без матерей, так как должны были оставаться с отцами. Овдовев на спецпереселе­нии, женщина “незапятнан-ной” национальности с трудом освобожда­лась от спецучета…

Местное население перед прибытием эшелонов с переселенцами получало установку – не общаться с ними, не пускать в свои дома, не помогать им ни в чем по причине их “неблагонадежности”. Это созда­вало для устройства спецпереселенцев дополнительные трудности. К примеру, на постоянное место жительства в Казахскую ССР в 1943 -1944 годах было ввезено 114 484 семьи (507 480 человек), в Киргиз­скую ССР –137 298 человек. Из них мужчины составляли 18 процен­тов, женщины – 29,1 процента, остальные были дети (52,9 %). Бытовое устройство такой массы людей требовало огромных усилий, средств и кропотливой работы с населением. Самым сложным оказа­лось решение жилищного вопроса.На 1 сентября 1944 года на 31 000 семей приходилось около 5 000 крыш. Это в Киргизии. В Казахстане около 64 тысяч семей проживали в порядке уплотнения, остальные оставались под открытым небом. Считались устроенными семьи, жи­вущие по 10 человек на площади в 6 – 12 кв.метров.

Материальное положение переселенцев было таким же. Запасов, как продовольственных, так и промышленных, никто не имел. Те, кто попадал в Сибирь или на север Казахстана, попросту замерзали.  Не лучше чувствовали себя и те, кто попадал в южные районы Средней Азии, ибо резко континентальный климат этих мест очень отличался от мягкой и теплой погоды родных гор. В результате смертность пере­селенцев превосходила нередко половину – умирало до 70% людей.

Необходимо понимать, что переселенцы понесли не только мате­риаль-ный и физический урон, но и значительный моральный: люди болезненно переносили утрату личной свободы и гражданских прав. Никто из пересе-ленцев не мог быть  избранным  ни  в местные,  ни  в  верховные советы, нередко коменданты своей волей лишали пересе­ленцев права голоса, молодежь не принимали в комсомол, в партию, не допускали на руково-дящие должности, на преподавательскую ра­боту – при крайней недостаче учительских кадров на местах. Родной язык фактически запрещался, прекратилось издание книг на родном языке, а следовательно, всякое развитие национальной культуры. Об этих народах запрещено было упоминать, не то, что рассказывать об их жизни в прошлом и тем более в настоящем. Деятели национальной культуры, творческая и научная интеллигенция этих народов была поставлена вне жизни, использовалась не по назначению. К примеру, известный балкарский поэт, фронтовик, инвалид  Великой Отечест­венной войны,  орденоносец  Керим Отаров работал  в красильном  цехе  Фрунзенской  трикотажной  фабрики, а Кайсын Кулиев – тоже фронто­вик и орденоносец – длительное время не мог нигде трудоустроиться. Список этот можно продолжить.

С годами трудолюбивые спецпереселенцы получили признание ме­ст-ного населения, сдружились с ним,  но одновременно режим уже­сточался сверху. В 1948 году вышел новый Указ за подписью Молотова, утвердивший еще более строгий режим для спецпоселен­цев. По этому Указу были взяты на спецучет все участники Великой Отечественной войны, принадлежавшие к репрессированной нацио­нальности. Дети переселенцев, особенно в сель-ской местности, фак­тически потеряли возможность учиться. В 1944 году в Казахстане из 50 329 детей школьного возраста обучалось немногим более 6 000. В Киргизской ССР в 1945 году из 21 015 детей училось только 6 643. Во многих населенных пунктах работали только начальные школы, се­ми-летних было втрое меньше, а десятилеток насчитывалось единицы. А поскольку передвижение ограничивалось…

Правовая незащищенность спецпереселенцев приводила к тому, что часть местного населения чувствовала безнаказанность в издева­тельстве над спецпереселенцами. Нередко дело доходило до драк, убийств, прово-кационных оскорблений. К примеру, в июне 1946 года в селе Покровка (Ленинский район Северо-Казахстанской области) местные жители убили одного ингуша, а троих жестоко избили.   Кол­хозники   сельхозартели “Коминтерн” (Калининский район Киргиз­ской ССР) учинили над спецпе-реселенцами самосуд, в результате чего были двое убиты, а третий тяжело ранен. В колхозе имени Фур­манова (Петропавловский район Северо-Казахстанской области) 7 января 1946 года бывший председатель колхоза М. Рябенко, лесник В.Курченко, будучи пьяными, с криками: “Бей ингушей, бандитов, изменников родины!” –  ворвались в дом колхозника С.Кодзоева, из­били его и бывшего у него в гостях Торшхоева, выбили окна. Естест­венно, свободолюбивые  кавказцы  долго  не терпели  и  начали  давать сдачу, защи-щать себя и свои семьи, что обернулось против них же. Примеров здесь можно привести бесконечное множество. Пострадав­шие спецпереселенцы во всех случаях официальными властями пред­ставлялись зачинщиками всех драк и конфликтов, бандитами и т.д. Власть имущие расправлялись со спецпереселенцами по собственному разумению –  произволу не было пределов. Вот типичнейший пример. Председатель колхоза “Кем-Арык” Таласского района Осмоналиев систематически избивал спецпереселенцев, особенно издевался над женщинами,  невзирая на возраст –  от 80-летних старух до подростков. И все безнаказанно.

Но и добрые люди тоже были. И самое примечательное то, что сегодня бывшие спецпереселенцы, не забывшие пережитое, чаще вспоминают людей, проявивших доброту, чем тех, кто издевался над ними…

                                                                                                  Нальчик, 1991

                                                              доктор исторических наук Х.И. ХУТУЕВ

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Нравится(1)Не нравится(0)